Книга Круиз с покойником, страница 17 – Галина Балычева

Впрочем, для своих шестидесяти лет ноги она имела вполне сносные и дрыгала ими очень даже бойко, чего нельзя было сказать о других. Например, доцентша Муранова и Севина жена Майка оказались совершенно неспособными к танцам. Канкан в их исполнении напоминал не столько зажигательно-фривольный танец с визгами и криками, сколько строевую подготовку на плацу солдат-первогодков.

Супруга же режиссера Никольского Ирина Михайловна, наоборот, вложила в танец всю душу, чем вызвала неудовольствие уже Никольского-мужа.

— Где это ты научилась таким непристойным движениям? — кричал он ей из «зала». — Так даже в борделях не танцуют!

— А ты что бывал в борделях? — подбрасывая ноги и вихляя задом, парировала Ирина Михайловна.

В общем в канкане, по мнению Никольского,был хорош один только Степка. Он резво прыгал козлом перед нашей разномастной шеренгой и все время ронял на пол цилиндр.

К двум часам ночи мы все так умаялись, что не только не могли канкан толком продрыгать, а даже Кутузов с Вероникой и те уже как-то вяло целовались.

Зато Димка с Лялькиным Борисом как раз только что вошли во вкус. Они были бодры и веселы и без устали продолжали репетировать сочиненные ими во славу юбиляра малопристойные частушки.

«Какой все-таки красивый у Димки голос, — в очередной раз подумала я. — Ему бы с таким голосом в опере петь, честное слово. А он, дурак, мосты в Африке строит».

Как моя мама в свое время уговаривала его пойти учиться в консерваторию, как убеждала. А он ни в какую. Уперся, как баран.

— Мне, — говорит, — надо настоящей мужской профессией овладевать, а не песни петь.

В общем-то по большому счету он, конечно же, был прав. Ведь он тогда еще совсем мальчишкой был, когда остался без родителей. Какие уж тут песни? И мы тогда заменили ему семью, и несколько лет он жил у нас в доме. Впрочем, почему тогда? Мы и теперь одна семья, хоть и разлетелись все чуть ли не по всему миру.

Наконец Димка с Борисом допели свою последнюю частушку и стали собирать и прятать наш нехитрый театральный реквизит.

Время уже было позднее и пора было отправляться спать, о чем нам и напомнил Владимир Сергеевич Никольский. Он так вошел в роль режиссера, что даже после окончания репетиции продолжал чувствовать себя руководителем.

— А теперь всем спать! — громко скомандовал он. — И чтобы к завтрашнему вечеру все наконец выучили свои роли!

Усталые, все потянулись по своим каютам.

После обеда к нам в каюту неожиданно ворвался Борька. Нет, ну не то чтобы ворвался, постучался сначала, разумеется. Все-таки Борис — человек воспитанный.

Но потом, подлетев к шкафу, он стал вытаскивать из него все Лялькины шмотки и бросать их на кровать. Мы же как раз в это время лежали на этой самой кровати, потому что после обеда решили немного отдохнуть.

— Что-то я не совсем понимаю, — Лялька лениво приподнялась на локте, — это что еще за шмон?

А Борька, продолжая метать из шкафа эксклюзивные тряпки, радостно сообщил:

— Собирайся, любимая, мы переезжаем. Я нашел пустую каюту.

— О, господи! — только и смогла вымолвить я. Мы здесь,на этой самой «Пирамиде», и пробудем-то всего каких-нибудь две-три ночи, а он и этого не может потерпеть.

Я с кряхтеньем поднялась с кровати.

— Ну и где она, эта твоя каюта? — спросила я. — Давай показывай.