Книга Горничная. Плата за ошибку, страница 2 – Мари Скай

Крюгер первым нарушил тишину. Он сделал небольшой глоток, не отрывая от меня глаз, и его губы — соблазнительно четкие — тронула едва уловимая улыбка.

— Артур, — его голос был низким, чуть хрипловатым от хорошего вина, и он резал тишину, как горячий нож масло. — Кажется, твоя служба безопасности дала сбой. Или это новый… сервис?

Вольф медленно повернул голову. Его глаза, цвета грозового неба, наконец упали на меня. Холод в них был абсолютным. Но в глубине, в самом их центре, вспыхнула крошечная, опасная искра. Не просто гнев. Интерес. Интерес хищника, которого потревожили, но который уже оценил потенциальную… компенсацию.

Он не сказал ни слова. Он просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы я поняла всю глубину своей ошибки.

Меня не просто подставили. Меня бросили в клетку к двум львам, которых отвлекли во время трапезы. И теперь они оба, каждый по-своему, смотрели на меня. Не как на служащую. Не как на человека. А как на нарушительницу границ, которая должна будет заплатить. И способ оплаты, читавшийся в их синхронных взглядах, не имел ничего общего с выговором или увольнением.

Он будет гораздо более… личным.

Воздух в пентхаусе «Гранд-Этуаль» перестал быть просто воздухом. Он сгустился, стал вязкой, обволакивающей субстанцией, пропитанной дорогим табаком, кожей кресел, тонкими нотами выдержанного виски и чем-то невыразимо более острым — чистым, концентрированным мужским присутствием. Оно давило на виски, наполняло легкие с каждым коротким, прерывистым вздохом, заставляя кровь бежать по венам не от страха, а от какого-то первобытного, животного понимания ситуации. Я стояла, вмурованная в шелковистый ворс персидского ковра, и ощущала, как каждая клетка моего тела трепещет под прицелом двух пар глаз.

— Простите…

Мой голос не был голосом. Это был сдавленный шепот, сорвавшийся с губ, которые вдруг стали чудовищно сухими. Я попыталась сглотнуть, но комок в горле лишь болезненно сдвинулся.

— Мне… сказали, что здесь никого нет. Что номер свободен и требует срочной уборки. — Слова вылетали рвано, путались. Я чувствовала, как на спине, под грубой тканью униформы, растекается предательская полоса пота. — Меня не предупредили. Я… это мой первый день.

Фраза «первый день» прозвучала невероятно жалко и глупо, как детское оправдание перед лицом взрослого, осознанного греха. И я сама это поняла. От осознания по щекам разлился жаркий, унизительный румянец. Он пылал, начиная от декольте, скрытого под белым хлопком, и поднимался выше, к вискам, заливая все лицо. Я чувствовала этот жар, как физическое наказание.

Дэмиен Крюгер, тот, что полулежал в кресле, издал тихий, растянутый звук, нечто среднее между смешком и одобрительным гулом. Он медленно, с преувеличенной небрежностью, поднял бокал с темно-янтарной жидкостью и сделал небольшой глоток. Его глаза — цвета старого коньяка, с золотистыми искорками — не отрывались от меня. Но это был не просто взгляд. Это была процедура. Он начал ее с моих дешевых лакированных туфель, которые вдруг показались мне уродливо-громоздкими. Его взгляд пополз вверх, медленно, сантиметр за сантиметром, по моим ногам в непрезентабельных телесных колготках, задержался на линии бедер, где ткань юбки неприлично затянулась от моей скованной позы, скользнул по плоскости живота, почувствовал, как под ним дрогнули мышцы, и наконец достиг груди. Он остановился там, где под тремя пуговицами униформы бешено стучало сердце, заставляятонкую ткань мелко вибрировать. От этого целенаправленного, тяжелого внимания соски загрубели, болезненно и стыдно упершись в бюстгальтер, и я знала, что он это видит, чувствует, как материя выдает мое тело.