Книга Меня укутай в ночь и тень, страница 79 – Дарья Иорданская

Дамиан неодобрительно покачал головой.

– Мне это не нравится.

– И все же я попробую. А вы лучше отыщите, как нам справиться с Кенло.

– Как прикажете, моя королева! – Дамиан шутливо отдал честь. Глаза его при этом сохраняли то же мрачное, полное неодобрения выражение.

Элинор переборола желание поцеловать его – мальчишку перед сном, как целовала Джеймса. Поднявшись, она кивнула и пошла к дверям. Обернулась.

– Есть у вас пара молитвенников?

Дамиан пожал удивленно плечами.

– Да, полагаю. Где-то в библиотеке.

– Спасибо, – сказала Элинор и вышла.

* * *

Федора поднялась незадолго до рассвета. К этому ее приучили еще в детстве в монастырской школе, где ранние подъемы почитались, кажется, одной из главных добродетелей. «Trop dormir cause mal vêtir» [14], – любила говорить сестра Агнесса, и у нее мудрых изречений было больше, чем в английской книжке для детей. Еще она любила поминать: «Trop rire fait pleurer» [15], – так что веры ей было немного. Привычка, однако же, осталась на всю жизнь.

Федора спустилась на первый этаж, в нижнюю гостиную, распахнула настежь ставни, впуская тусклый свет раннего лондонского утра, и подтащила к окну кресло. Дом потихоньку просыпался, уже заворочались горничные, с часу на час они должны были заняться каминами; повариха, должно быть, уже растопила плиту. Судя по вчерашнему обеду на скорую руку, она посвящала всю жизнь своему искусству. Прыснул в тень потревоженный человеком брауни. Федора поклонилась ему почтительно, села и вытащила из сумки тетрадь для рисунков. Карандашей при себе, как всегда, не оказалось, Федора поморщилась досадливо, встала и выудила из камина несколько тонких крепких угольков.

В несколько линий и штрихов набросала она лицо Элинор Кармайкл, по-своему незаурядное. Едва ли Федора выхватила бы его из толпы, но при близком знакомстве стала находить в изящных чертах нечто необыкновенное. Она и сама затруднялась сказать, что же привлекало в Элинор, но, пожалуй, не отказалась бы написать ее портрет. Рядом вскоре появилось лицо Дамиана Гамильтона, романтического героя. Ровайн Гамильтон, чьи глаза до сих пор так ярко сияли с потемневшего портрета – точно пара звезд. Федоре хотелось изучить этот портрет повнимательнее, избавить его от вековых наслоений грязи и копоти, освободить. Особенно тот, первый, подлинный. Но к нему и прикоснуться было страшно! Ах, честное слово, она не запросила бы дорого за реставрацию столь чудесного портрета, но разве доверили бы ей доску с изображением почтенной и уважаемой родственницы, возможно, первой в роду ведьмы? Сплошная чернота, изгиб трубки – Мама Бала. Ее сынок, привалившийся к стене. Федоре не так часто удавалось просто порисовать. Не запечатлевать, водя лихорадочно кистью, свои мучительные видения, а всего лишь делать наброски увиденного обычным зрением, простого и реального.

Послышался скрежет ключа в замке, звук открываемой двери. Кто-то, запнувшись о порог, чертыхнулся. Отложив в сторону блокнот, Федора перегнулась через подлокотник и выглянула сквозь дверной проем в холл. Грегори Гамильтон вернулся домой.

При первой их мимолетной встрече старший Гамильтон не произвел на Федору впечатление гуляки и бездельника. Куда проще было представить его за утренней газетой или, скажем, за подсчетом чего-либо. Впрочем, насколько знала Федора, делами и деньгами Гамильтоны сроду не занимались, их состояние приумножали специально нанятые финансисты, и магия удерживала семью от краха. Федоре и самой иногда хотелось прибегнуть к подобному колдовству, упрочить свое финансовое положение. Как ни безразлична она была к своему внешнему виду, художнице в новом платье и добротных ботинках (и не забыть бы еще про шляпку! Шляпка – непременно!) были куда больше рады, у нее появились бы покупатели. И краски также стоили денег. Однако она быстро пришла к выводу, что колдовство такого рода отнимает слишком много сил и относится к области черной магии. Нельзя получить власть и деньги, не замаравшись.