Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 65 – Дарья Иорданская

– Хочешь уйти или остаться? – спросил Лихо.

– …ти…

– И то верно, – согласился Лихо.

Он провел ладонью по глазам, сморгнул, а потом аккуратно положил левую ладонь на грудь умруна. Она легко, как сквозь масло, прошла через железные цепи, пергаментную сухую кожу покойника, хрупкие кости, стиснула слабо пульсирующее сердце. Лихо сжал кулак резко, и послышалось тошнотворное чавканье. Умрун всхрипнул и затих.

– Так тому и быть. – Лихо вынул руку, посмотрел на нее и в карман за платком полез. – Один ушел, одна осталась. Тоже справедливость, если вдуматься.

Дом обрушился, когда только Лихо переступил порог и оставил его за спиной.

* * *

Мишка, как подхватил ее на руки в больнице, так и не выпускал до самого дома, весьма мешая осмотру, который провел ворчливый пожилой доктор. Еще и ворчать ухитрялся, как самый настоящий медведь, пока врач не уверил, что все с Олимпиадой в порядке и ей только требуется отдых. Мишка решил, что Олимпиаде ногами нынче ходить не следует, домой понес и на пол поставил только после того, как порог переступил. Мать незамедлительно вышла из комнаты и так глянула, что у Олимпиады, да и у Мишки, должно быть, ноги к полу примерзли.

– Где ты была, позволь спросить? И в каком ты виде?

Олимпиада стиснула подол юбки.

– Это что? Кровь? – Мать шагнула вперед и коснулась лица Олимпиады, и той огромных усилий стоило не отшатнуться. – Ты где была всю ночь? Мне бабка твоя послание отправила, что ты до нее так и не дошла. Это твое счастье, что к ней подруга старая приехала, не до тебя сейчас. А не то выдрала бы тебя, мерзавку, как сидорову козу!

– Я… – Олимпиада на руки свои посмотрела. Ведь нельзя же всю жизнь скрывать это. – Я не могу пойти к бабушке.

– Почему это? – резко спросила мать. – Что еще удумала?

– Я… силу утратила. – Олимпиада сказала это вслух, и вдруг легче стало. Утратила – ну и утратила. Прав был Лихо – горюшко, не горе.

– Ты… – Мать ахнула, за сердце схватилась, и Мишка к ней бросился, поддержал.

– И я не буду, маменька, больше делать, как вы мне прикажете, – выпалила Олимпиада, пока кураж не прошел. – Замуж я по вашей указке вышла, из дома по вашей указке уехала и вернулась тоже, потому что вы так пожелали. Все. Хватит. Я буду своим умом жить.

– Ах ты!.. – Мать занесла руку для удара и замерла, перехваченная другой рукой. Рукав сюртука весь был в пыли и брызгах крови, и пахло от ткани гнилью и плесенью.

– Вам бы, Акилина Никитична, не следовало бить работницу сыскной полиции, – спокойно сказал Лихо и медленно разжал руку.

Мать растерла запястье и бросила на Мишку уничтожающий взгляд. Он, бедняга, разрывался сейчас между матерью своей и начальником и не знал, куда ему скрыться. Олимпиада же предпочла сделать шаг назад и укрыться у Лихо за спиной.

– И давно ли, любезный Нестор Нимович? – спросила мать сухо, взгляд не отрывая от Олимпиады.

– Да уж порядком, – ответил Лихо, в подробности не вдаваясь.

– И какую, позвольте спросить, пользу может принести моя бесталанная дочь? Штерн ее пытался когда-то приставить к делу, письма составлять, стенографировать обучал, на машинке печатать, да только без толку.

– Ложь! – не выдержала Олимпиада.

Лихо остановил ее.

– Госпожа Штерн будет занимать должность личной моей помощницы в сыскном деле и, если потребуется, по синодальной части. Жалованье ей будет положено в 80 рублей и квартира, так что о будущем дочери своей можете не беспокоиться. Идемте, Олимпиада Потаповна.