Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 111 – Дарья Иорданская

– Идемте, матушка, – подойдя к кикиморе, Олимпиада протянула руку. – Вопросы к вам есть.

Кикимора беспокойно дернула головой.

– Ничего лично для вас дурного не будет, – уверила ее Олимпиада, стараясь улыбаться ободряюще. – А тем временем мы вам место выправим, как я и обещала.

Кикимора после этих слов немного приободрилась, но, увидев в кабинете Лихо, снова оробела и на пороге запнулась. Олимпиада взяла ее под локоть и усадила в стоящее возле стола кресло. Лихо разглядывал ее некоторое время, отчего несчастная кикимора старалась сделаться все меньше и меньше, пока не вжалась в сиденье, не втянула голову и не начала напоминать куль с тряпьем в лавке старьевщика.

Олимпиада кашлянула.

– И… как вас величать, матушка?

– Анфисою кликали… – пробормотала кикимора.

Держалась кикимора робко, скованно, стараясь занимать на кресле как можно меньше места и одновременно с ним слиться. Чтобы хотя бы немного ее успокоить, Олимпиада поставила на столик тарелку с баранками. Угощение помогло понемногу кикиморе освоиться, и вскоре она сбросила с косматой головы платок, приосанилась и принялась с удовольствием грызть небольшие баранки, макая их в чай при необходимости. Подождав, пока Анфиса прикончит две чашки, Лихо наконец принялся за расспросы.

Впрочем, сказать кикимора могла не так уж много. Она была в слободе недавно, местных едва знала и даже сплетнями поделиться не могла. А про дом лишь повторила прежний свой рассказ, который не стал выглядеть за прошедшее время менее странно, если не сказать – завирально.

– Зашла я, значит, батюшка, в дом этот, – кикимора отвлеклась ненадолго, чтобы прожевать размоченную в чае баранку, – зашла, а сила-то меня оттуда и вышвырнула. Ап – и на улице я, и только искры из глаз летят! Я и подумала, неча мне в том доме делать, коли уж мне не рады.

Лихо повертел в пальцах баранку и уточнил:

– Нельзя ли, матушка, поподробнее. Что это значит «не рады»?

– А то и значит, батюшка, – вздохнула кикимора. – Захожу и чую – холод вот тут вот, на загривке. И мнится мне – шепчет кто-то тихонько, точно сквознячок какой: не твое это место, не тебя ждали. И – вон меня из дому. Я и не стала больше счастья пытать.

Про холодок на загривке и шепоток – то была, конечно, выдумка, но в целом… что-то было в том доме. Олимпиада все пыталась припомнить, как он выглядит, но не сумела. Остались в памяти детали вроде густого неопрятного малинника возле крыльца, но не более.

Отправив кикимору к секретарю составлять прошение, Лихо поднялся и принялся расхаживать беспокойно по кабинету из конца в конец. То и дело он останавливался, поднимал глаза на портрет Государя и словно вопрошал «что же делать?» или «за что мне это?».

– Может быть, еще раз взглянуть на пустырь, Нестор Нимович? – предложила Олимпиада. – Или на дом, если он вдруг появился?

Лихо покачал головой.

– Если дом этот появился, то сей Китежград следует немедленно сжечь. Не к добру такая сила в этом тихом городе.

– Вы сталкивались уже с подобным? – спросила осторожно Олимпиада.

Лихо покачал головой.

– Я – нет. Но в архивах синодских есть записи о таких оказиях, и не помню, чтобы хоть где-то дело добром закончилось. Если дом кикимору не пускает – стало быть, либо ждет кого-то конкретного, либо нечистью брезгует, предпочитая питаться человечиной. В обоих случаях ничего доброго ждать не приходится. Но взглянуть на место это со стороны и лишний раз разговоры послушать не помешает. Идемте, Олимпиада Потаповна. Заодно и прогуляемся перед ужином.