Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело, страница 163 – Евгений Бочковский

Поразмышляв в таком ключе, я не без горечи был вынужден признать, что этот по-своему привлекательный путь для меня отрезан. Даже если я решусь повязывать свои пышные усы косичками на манер Флоренс, все остальные черты моей наружности имеют слишком выраженный мужественный вид, да и героические рассказы довершили дело, надежно сформировав у Мэри образ человека, обязанного отмечаться время от времени довольно серьезными поступками. Я могу сколько угодно обещать Мэри, что буду послушным, что никогда не стану проказничать, как Флоренс, что ей не придется переживать, не распугиваю ли я в ее отсутствие добропорядочных людей, как ворон, так что местность вымирает на многие мили вокруг. Я могу запросто поклясться никогда-никогда не надевать эту жуткую маску, даже не прикасаться к ней, и, уверен, так же легко сдержу такую клятву. И вообще не буду подходить к окнам, дались они мне! Что я в них не видел?! И что толку с таких клятв!

– И всё же, Холмс, зря вы не рассказали мне о своем открытии, – вздохнул я с горечью. – Если бы я знал, что у Мэри есть мужчина, я бы не стал за нее переживать.

– А так, не зная этого, вы были вынуждены за нее переживать?

– Естественно.

– Что же в ее положении заслуживало вашу естественную тревогу? – спросил Холмс, затянувшись из трубки столь глубоко, что под сжавшимися щеками проступили лицевые кости.

– Ну как же! – в который уже раз удивился я чувственной заскорузлости своего друга. – Я ведь полагал, что она совсем одна, что у нее никогошеньки нет!

– Допустим. А почему в такой ситуации нужно переживать именно за нее, а не за никогошеньку? Ведь если у мисс Морстен его нет, то и он в той же степени обделен ее присутствием и вниманием. Это, если можно так выразиться, обоюдоострое лишение, вызванное разлукой.

– Что-то я не пойму вас, Холмс. Вы о чем?

– Не о чем, а о ком. – Наполнив комнату дымом самого дешевого табака, на который пришлось перейти в целях экономии, Холмс посмотрел на меня сквозь снедающую глаза завесу не менее едко. – И теперь, когда выяснилось, что у нее какой-никакой никогошенька все-таки есть, я могу вас спросить: за кого вы переживали на самом деле? Быть может, за другого никогошеньку, которого у мисс Морстен по-прежнему нет?

– Я так понимаю, речь обо мне?

– Рад, что вы по-прежнему не обделены проницательностью. Суя нос не в свое дело, люди склонны убеждать себя, что делают это во благо того, на чью территорию они влезают. Переживания за чью-то судьбу нередко скрывают под собой хлопоты о собственной. В любом случае быть откровенным с собою всегда только на пользу.

– Вы считаете, я себя обманываю? – спросил я, уязвленный такой отповедью.

– Считаю, вы так устроены, Ватсон, что постоянно готовы переживать за что угодно. Так какая разница, за что именно в данный момент вы переживаете! Важен не предмет приложения, вам нужен сам процесс.

– Ну уж нет! О любви я переживать точно не буду! – убежденно замотал я головой. – К черту! Больше ни слова об этом! Такие новости кому угодно остудят голову.

– Я понимаю, как вы подавлены. Именно поэтому вам рано делать подобные заявления. Не спешите, лучше попытайтесь разобраться в своих претензиях к женщине, у которой не было своего Холмса, чтобы он переставлял ей ноги, и которой после смерти отца пришлось самой искать выход из сложнейшей жизненной коллизии. Ваша эгоистическая ревность страдает от присутствия мужчин, как в прошлом, так и в настоящем. Майору вы не можете простить даже не циничное отношение к юной тогда еще девице и то, как он молчал о капитане, то есть не очевидные грехи, – а личное соперничество: что у него была не только близость с мисс Морстен, но и власть над нею. Она изнывала от отвращения, но подчинялась, и он владел ею, а Флоренс навсегда закрепила в ваших глазах это право Шолто на владение. Признайтесь, что даже смерть майора ничего не поменяла для вас.