Книга Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа, страница 73 – Евгений Бочковский

– Откровенно говоря, сомневаюсь, Ватсон.

– А себя вы считаете добрым человеком?

Так мало-помалу я вытянул из него все. Оказывается, решение вступить в сговор с «Пестрой лентой» Холмс принял практически сразу, как только стало известно о его вызове в суд. Тогда же с целью усилить свою позицию подтверждением хотя бы одной детали рассказа он, не теряя времени, связался с адвокатом Армитеджа и предложил ему обсудить вопрос со злополучной кроватью с новым владельцем Сток-Морана, намекнув, что результат окажется полезным не только для нас, но и для его клиента. Мистер Диффендер, хоть и вынес для себя из этой беседы примерно столько же, сколько обычно удается вынести мне в аналогичных случаях общения с Холмсом, все ж таки заинтригованный выполнил просьбу моего друга. По счастью, мистер Паппетс не стал медлить с ответом, для чего лично проинспектировал кровать Джулии.

– Наш милейший мистер Файнд прав в одном. Даже если бы за это время в Суррее успело случиться землетрясение, и ножки каким-то чудом открутились бы от пола, не сомневаюсь, что хитрец Паппетс прикрутил бы их заново, – со смехом закончил свой рассказ Холмс. – Привлекательность, которую он пытается придать своему театру, полностью держится на абсолютном соответствии даже мельчайших деталей вашему сюжету, Ватсон. Так что я не сомневался в положительном ответе.

Слушая Холмса, я понимал, что этот его шаг не только послужит примером для следующих, но и положит начало стратегиям обеих противоборствующих сторон. Первые критические стрелы начали долетать до «Пестрой ленты» еще на первом заседании, когда усилиями адвоката истца сочинению Дойла были противопоставлены как вердикт коронера, так и материалы полиции. Еще вчера мне казалось, что мы окажемся в нейтральной позиции касательно этого вопроса, однако все повернулось так, что именно отстаивание правдивости и достоверности «Пестрой ленты» сделалось главным принципом нашей обороны, ее краеугольным камнем. Сегодняшнее поведение мистера Диффендера вселяло в меня надежды, что отныне удерживать ее нам не придется в одиночестве.

И все же, несмотря на оптимистичный тон Холмса и сегодняшний успех, моя радость довольно быстро сменилась тягостной тоской. Поискав причину, я быстро убедился, что все дело в страхе. Неослабевающем с тех пор, как вышла «Пестрая лента». Ни один рассказ Дойла не причинял мне столько беспокойства. Я не знаю, какие планы он вынашивал, опубликовав ее в самое горячее времечко, и это терзает меня больше всего. Может быть, он решил, что настала, наконец, пора нас погубить? Иначе непонятно, зачем он с нами возится. К чему весь этот пьедестал, куда он нас затащил? Наверняка он задрал нас повыше к небесам, чтобы хлопнуть оземь что есть мочи. И вот этот момент пришел. Сегодня мы решились заявить, что его рассказ правдив от начала и до конца. Когда, если не сейчас? Почему бы ему не заявиться в суд и не опровергнуть нас, не выставить лжецами? Правда, его выходу в люди теперь выставлен барьер. Иск Мартина Ройлотта – Дойл не может не учитывать это, но он хитер, и что-нибудь придумает. Поймав себя на том, что рассуждаю о нем, словно знаю его, я удивился. Почему тот, кого не видно, кто действует втайне, всегда представляется очень хитрым и умным? Возможно, когда-нибудь выяснится, что Дойл круглый идиот, на удивление редкостный кретин, но пока это не установлено точно, трудно не поддаться странной мании усматривать в коварстве и скрытности проявление изощренного интеллекта. Но что мы ему такого сделали, что он не отстает? Изводит нас своими похвалами, выставляет гениями. Собственно, Холмс и так гений. Сам по себе, без этой завуалированной лести. И он успешен. Просто по-другому. Я же вполне прозаичен. Мне не по зубам все эти ребусы, загадки. И все же одну я просто таки обязан был разгадать, хотя так этого и не сделал. Обязан, раз позволил себе водить Холмса за нос. Почему я тогда, в первый же день, когда только появился этот разнесчастный «Скандал в Богемии», не признался ему напрямик? Ведь тогда бы розысками Дойла занялся он сам, и значит, давно бы уже отыскал его. Мы бы знали, кто он такой и каковы его цели. Но я промолчал и затем на удивление быстро смирился. Как же легко свыкаться с приятным! Я принял нашу известность с выгодным для себя благоразумием. Каждый новый опус уже не шокируетменя так, как «Скандал в Богемии», и я все реже рассуждаю об опасности такого положения, а ведь она никуда не исчезла.