Онлайн книга «Холодные близнецы»
|
– Но… – А сейчас она ушла, и я вспомнила, как священник говорил, что она в раю, и я хотела спросить, где этот рай. – Лидия… – Но никто мне не сказал, и я решила поискать Кирсти. Мам, я не думаю, что она в раю, – она рядом с нами. Помнишь, как мы играли в прятки в Лондоне, ма? Конечно. От воспоминаний мне делается совсем горько. Но я должна сохранить рассудок. Ради Лидии. – Да, дорогая. – И я подумала, что она опять играет в прятки. Я искала ее везде, где мы прятались, когда играли дома. Но Кирсти залезла за ту штуку вон там – за гар-де-роб. – Что? – Честно, мам. Я чувствовала ее руку. Я медленно переспрашиваю: – Ты чувствовала руку сестры? – Да, мама, и я испугалась. Раньше такого со мной не было. И если она будет меня трогать, то я не хочу ее искать, потому что мне очень страшно. Очень страшно теперь мне. Меня терзает одиночество дочери. – Лидия… Как мне ее успокоить? У меня нет никаких мыслей. А Лидия, похоже, регрессирует. В минуты затруднений ее речь становится похожа на лепет пятилетней малышки. Мне нужен детский психолог или психиатр. На следующей неделе у меня назначена встреча с Келлавеем, но дотяну ли я до нее? – Мамочка, а ты когда-нибудь разговаривала с Кирсти? – Что? – Ты ее когда-нибудь видела или слышала? Она хочет с тобой поговорить, я знаю. Как мне отвлечь дочь? Вероятно, надо задавать ей вопросы. Может, спросить у нее о чем-нибудь серьезном? В конце концов, сделать ситуацию еще хуже, чем она есть, было бы трудно. – Давай-ка прогуляемся, – заявляю я. – На пирсе наверняка есть выдры. Разумеется, на пирсе нет выдр, но я хочу поговорить с ней наедине. Лидия послушно выходит вслед за мной на улицу. Дождик уже не моросит. Я вдыхаю влажный воздух. Мы с дочерью молча добираемся до пирса. Потом мы садимся, опускаемся на колени прямо на холодный бетон и разглядываем валуны, гальку и спутанные между собой травы, качающиеся на волнах. Я пыталась выучить названия всех этих трав: трехреберник продырявленный, млечник приморский, синеголовник приморский – растения прибрежной зоны. Точно так же я пыталась запомнить названия маленьких рыбок, которые плещутся в приливных лужах на Торране. Морская собачка, маслюк, яркая красно-оранжевая пятнистая колюшка… Но я что-то упустила из виду. Что-то жизненно важное. И я до сих пор не разобралась, как следует, с языком. – Выдр нет, – произносит Лидия. – Ни одной. А какие они, мама? – Они часто прячутся, милая, – отвечаю я и набираюсь храбрости: – Лидия, а Кирсти злилась на папу в тот день… в тот день, когда она упала? Дочь смотрит на меня пустым и безразличным взглядом: – Да. Злилась. Я напрягаюсь. – Почему? – Папа ее все время целовал. Над заливом исступленно кричит серебристая чайка. – Целовал? – Да, целовал и обнимал, – Лидия, не мигая, честно глядит мне прямо в глаза. – Он ее целовал и обнимал, а она сказала мне, что она испугалась. Он часто так делал, все время делал. Она замолкает и отворачивается от меня. Я кусаю губы. Действительно, Энгус целовал девочек, особенно Кирсти. Год за годом. Он был обнимальщиком и целовальщиком. Кинестетиком. Я вспоминаю Лидию, устроившуюся у него на коленях – после того случая с разбитым окном. И то ощущение неловкости, внезапную мысль, что она уже большая, чтобы сидеть на коленях у папаши. Но если это нравится ему? |