Книга Призраки воды, страница 42 – С. К. Тремейн

Однако кое-что я записываю. Отвечая про школьных друзей, она вдруг описывает, как они мухлюют в играх.

— Некоторые ребята в школе вечно жульничают, но я привыкла.

— Почему? И как ты к этому привыкла?

— Потому что у нас в семье врут, особенно брат и отец, мне приходится быть всегда настороже, они не как… мама. Мама играла по правилам.

— А как жульничают твои брат и отец?

Грейс заливается краской и снова смотрит мне за плечо, словно кто-то маячит у меня за спиной.

— Соломон говорит, что видит всякое, например больших черных птиц. По-моему, он просто хочет напугать меня. Всех хочет напугать.

Она наклоняется к прикроватному столику и берет в руки игрушку — может быть, чтобы успокоиться. Пластмассовый домик, игрушка для совсем малышей. Мне снова кажется, что я наблюдаю регрессию: девочке страшно и больно, а этот домик из более счастливых времен, когда она была маленькой.

— Расскажешь поподробнее? Что за птицы?

Грейс не отрывает взгляда от кукольного домика.

— Соломон говорит, что видит этих птиц в парке, а иногда и здесь, а иногда они прилетают специально, чтобы поговорить с папой. Соломон говорит, что не слышит их, что они беззвучные, но я же вижу, как он напрягается, будто прислушивается к птицам этим, он постоянно прислушивается.

— А ты их никогда не видела и не слышала?

— Нет. Мама считала, что это малышовые глупости. Что никаких птиц нет, они не заговорят со мной, и я ведь их не вижу, почему я должна их слышать.

Я отмечаю, как Грейс открывает и закрывает дверцу кукольного домика, снова и снова. Мне кажется, так Грейс сохраняет себя— повторяет одно и то же бессмысленное действие, преследуя какие-то свои психологические цели. То, как она открывает, закрывает и снова открывает дверцу, сообщает о ее типе мышления, о темах побега и близости, зависимости и сепарации. Где мама? Ее нет здесь, но нет и там — она не может войти в домик и выйти тоже не может, потому что в домике ее нет.

Этот короткий разговор оказывается полезнее, чем я ожидала. Я задаю еще несколько вопросов, завершающих, и снова лишь лаконичные ответы, а потом девочка выговаривает мне за то, что я как та женщина из полиции. Я извиняюсь. В спальне тихо, чучело хорька беззвучно визжит в пустоту, желтые зубы навеки оскалены гримасой — угроза, страх? Я вдруг понимаю, что хорек тоже, наверное, испытывал страх, шипел на хищника, навеки схваченный в миг неотвратимо надвигающейся смерти от руки какого-нибудь жуткого викторианского чучельщика.

Откуда-то тянет ледяным сквозняком, но старый Балду полон визгливых ледяных сквозняков.

И вот когда я уже готовлюсь закончить беседу — слышно, как в доме зашевелились прочие члены семьи, голоса, скрип двери, — Грейс Джасинта Тревеза Тьяк из Балду-хауса, что в приходе святого Бариана, начинает говорить:

— Когда я была совсем маленькая, мама в солнечные дни водила меня к Зон Дорламу, знаете, где водопад, вы там были с Солли. Вы знали, что он называется Дорлам Бриалли? Это значит “склон первоцветов”…

— Не знала. Дорлам Бриалли. Красиво.

— И когда мы ходили к заливу, мама делала нам сэндвичи с ветчиной и горчицей, наши любимые, мы их разворачивали, смотрели на море, а когда видели корабль, то придумывали, как с ним играть. У нас были баллы за белый кораблик, за красный кораблик, мы сидели там часами, и она обнимала меня так крепко, и… только мама и я. — Прерывистый вздох, эмоции, Грейс нелегко дается длинная речь, она не умеет говорить о чувствах. — Мама очень любила Зон. Она говорила, что любила его еще до того, как познакомилась с папой, она… когда она была маленькая, приезжала с друзьями, они на автобусе приезжали, и любила приходить сюда, когда ей было грустно, и хотела, чтобы я тоже полюбила Зон. И я его полюбила, но сейчас — нет. Сейчас нет. — Грейс пытается подавить всхлипывания. — А однажды, когда мы с ней были там, она сказала, она сказала, сказала, что любит меня больше всего на свете, и я спросила: ты правдалюбишь меня так же, как Соломона? И она ответила: конечно, я люблю тебя так же, как Соломона. Только там, у залива, она мне это и сказала. А я ей ответила, что все равно ее люблю и мне без разницы, что она любит Соломона больше меня, и тогда она заплакала, прямо по-настоящему, поэтому я ей больше этого не говорила.