Книга Что скрывает прилив, страница 72 – Сара Крауч

Пока Элайджа размахивал топором, солнце незаметно поднялось над сараем. Только по неприятной рези в желудке он догадался, что на часах полдень, а с самого утра у него во рту не было ни крошки – только кофе глотнул. Элайджа вонзил топор в колоду и вернулся в дом, снял мокрую от пота футболку и швырнул ее в сторону стола. Футболка шторой повисла на экране компьютера; там он ее и оставил. Разогрел на плите кастрюлю с рисом, достал из кладовки банку маринованных овощей. Деньги, вырученные от продажи гаража, потихоньку копились на счете, так что на еде можно было не экономить, но Элайджа все равно предпочитал кормиться тем, что вырастил на своей земле.

Пока он уминал тарелку над раковиной, плечо онемело, и о том, чтобы вернуться в сарай, не могло быть и речи. Отправляться в гавань было еще рано, а в саду все дела были переделаны. В сотый раз на этой неделе Элайджа уставился на телефон, надеясь, что тот все-таки зазвонит. Когда они только расстались, он звонил Наките шесть раз, все – безуспешно, и теперь сопротивлялся порыву набрать ей снова. Он не хотел быть назойливым парнем, который не дает покоя бывшей девушке. Вместо этого ему следовало стянуть футболку с экрана и набросать несколько фраз, но каким-то образом работа над книгой из привилегии, приносившей ему столько радости, превратилась в мучительную повинность, к которой его приговорил неведомый судья. Почему так произошло, Элайджа прекрасно знал. Он не мог на нее смотреть – даже на странице рукописи.

Главный герой его книги влюбился в женщину, которую Элайджа мог спокойно окрестить Накитой. Это была она, вплоть до крошечной родинки за левым ухом. Сдуру он впустил ее в книгу, Накита вцепилась в его историю и постепенно завладела ей полностью. Достать ее он не мог. Словно растение, она пустила в почву корни и так разрослась, что избавиться от нее можно было, только выкорчевав ее вместе с землей.

Чтобы убить время, Элайджа отправился побродить по лесу. На плече у него висел лук, и он то и дело останавливался, чтобы пострелять по курчавым листочкам и дрожащим на стволах пятнам света – так, чтобы не задеть ничего живого. Запасов у него было достаточно – хватит на несколько дней, – а свежая дичь быстро портится. Элайджа машинально свернул на звериную тропу; ноги повели его сами, и он ошеломленно заморгал, глядя на ослепительные блики, пляшущие по водной ряби. Зачем он пришел? Куда ни глянь – везде она: в воспоминаниях, в порывах ветра, в красоте этого места.

На южном берегу, в тенистом уголке под елями, зашевелились утки, и Элайджа на автомате присел на корточки и натянул лук. Не было ни одной причины стрелять по уткам, он это знал. Но внутри пробудилось какое-то болезненное, истерическое чувство, от которого вдруг захотелось спустить тетиву и услышать пронзительный крик умирающей птицы. Вместо этого Элайджа резко повернул лук вправо и пустил стрелу в гемлок; она воткнулась в паре дюймов от надписи. Он ловил ртом воздух, руки дрожали. Элайджа в жизни такого не чувствовал. Что с ним сотворила Накита?

На трясущихся ногах Элайджа подошел к дереву и достал стрелу из коры. Сунул ее в колчан и бросился бежать. Домой он несся что есть мочи, словно спасаясь от погони, и ни разу не сбавил скорость, хотя при каждом взмахе руки тетива больно впивалась в плечо. Впервые в жизни он стремился оказаться как можно дальше от озера.