Книга И река ее уносит, страница 99 – Джихён Юн

Он знал. Она ощутила, как что-то легло тяжестью в животе, словно камень, и она не могла понять, облегчение это или страх.

– Папа, я…

– Су, как бы мне ни нравился Марк, мне не по душе, что вы проводите столько времени с ним наедине, – сказал отец.

– Подожди, я…

– Ты же не приглашала его остаться на ночь, так?

– Что? Нет! Я…

– Уверена?

– Да! Господи, папа, – выговорила Суджин, чувствуя, что, несмотря на все усилия, ее лицо заливает жар. Это была ложь. Марк часто оставался после их ночных вылазок с Мираэ и спал на кушетке внизу, растянувшись на ней, как золотой ретривер, и храпя так громко, что его басовые рулады были слышны наверху. Но Суджин не могла быть честной с отцом по невозможно длинному ряду причин. – Поверь мне. Я твоя замечательная дочка, в конце концов, – сказала она по-корейски. Он смягчился, хотя его губы по-прежнему оставались строго сжаты.

Они продолжили раскладывать продукты в напряженной тишине. Он купил много всего: рисовые пирожные, припудренные соевой мукой; коробка хурмы, причем каждый фрукт был завернут в корейские газеты 2008 года – мягкие как пудинг, вытянутые плоды, тот сорт, который Мираэ всегда любила. Он даже купил сушеную рыбину. Суджин осторожно взяла ее. У рыбы были убраны только внутренности. Остались и затвердевшие глаза, и острые зубы в засушенном рту.

У них на родине, как она слышала, такую рыбу иногда вешали снаружи, у двери, чтобы ее вечно открытые глаза следили за недобрыми делами и злонамеренными существами. Эти глаза видели все. Даже мертвых. Даже ее ложь. Теперь высушенный ветром зрачок, широко раскрытый, смотрел на нее. Она завернула рыбу в бумагу и убрала в морозильник.

– Извини, – наконец произнес отец. В выражении его лица больше не было настороженности. – Я за тебя переживаю, вот и все. Ты растешь так быстро. Я даже не представлял, что мне придется говорить с вами, дочерьми, о свиданиях. Мама хотела, чтобы я оставил это ей. Что я слишком консервативный, чтобы справиться с подобным. Уверен, что ты тоже предпочла бы услышать это от нее.

От неожиданных поворотов этого разговора у Суджин голова шла кругом.

– Папа, я благодарна, что ты любишь меня достаточно, чтобы быть строгим, – сказала она.

– Ах, значит, я все-таки слишком строгий. – Ее молчание заставило его усмехнуться. – Видимо, я никогда не изменюсь.

В последнее время он делал это все чаще – усмехался. Может, это был не тот свободный смех, каким он смеялся, когда Мираэ и мама были рядом, но теперь, когда они с Суджин остались вдвоем, ему приходилось будто заново открывать эту способность.

– Слушай, почему бы тебе не пригласить Марка и его родителей на завтрашнюю церемонию? Мы давно их не приглашали, но, может, им все-таки захочется прийти.

– Какую церемонию? – с отсутствующим видом спросила она, ополаскивая руки в раковине.

Легкая улыбка застыла на лице отца.

– Суджин, пожалуйста, скажи, что ты не серьезно, – произнес он, переходя с английского на корейский. Почему-то этот переход прозвучал очень мрачно. В ответ на ее молчание он добавил: – В эти выходные годовщина смерти твоей сестры.

Вода обожгла ей руки. Она выключила кран. Конечно. Как она могла забыть.

В прошлом году в это время Мираэ встречала последние дни своей жизни. Скоро будет годовщина ее смерти и, чтобы почтить ее память, проведут чесу– церемонию, в ходе которой семья предлагает еду умершим, чтобы им не пришлось голодать в другом мире. По традиции церемония проводилась для предков и старейшин, но отец хотел устроить ее для дочери, которая никогда не повзрослеет. Внезапно изобилие дорогих фруктов и изысканного риса получило объяснение, как и благовония, которые Суджин приняла за средство от москитов.