Книга Изола, страница 6 – Аллегра Гудман

Клэр была на год старше меня, а потому и писала быстрее и красивее (хотя Дамьен уверяла, что дело в ее прилежании). Еще она была удивительно красива, а учитель по музыке часто ее хвалил (Дамьен тоже подмечала, что она и талантлива, и хороша собой). Окажись Клэр светлокожей блондинкой, я бы, наверное, ее возненавидела, но глаза и волосы у нее были темные, а щеки – румяные. У нее были ловкие, сильные, но совсем не изящные руки. Вид отличался здоровьем и свежестью, никакой тебе аристократической мертвенной бледности. Когда она только приехала, я обрадовалась: наконец‐то мне будет с кем поиграть! Вот только пышущая здоровьем и силой внешность Клэр оказалась обманчивой.

Я позвала ее на конюшню.

Новая подруга покачала головой.

Тогда я предложила взобраться на самый верх башни и поглядеть на поля, деревья и зеленую реку далеко внизу.

– Нет-нет, – благопристойно отказалась она таким тоном, точно я сказала что‐то ужасное.

А когда я сообщила ей, что нашла крысиный скелет, Клэр передернуло от ужаса. Она никогда не притрагивалась к животным, костям и чужой обнаженной коже. Мои забавы ее не интересовали – она предпочитала часами просиживать за инструментом или устраивалась на стуле у камина с шитьем. Пока она рукодельничала, я часто рассказывала ей истории о темницах и ржавых кандалах. Клэр выслушивала их со спокойствием.

Я восхищалась ее умением читать беззвучно. Завидовала проворству рук, любовалась ее кротостью. «Да ладно, пустяки», – говорила она, когда хвалили ее вышивку или игру на инструменте, а я восхищалась такой скромностью. Я завидовала ей во всем, но обиднее всего мне было оттого, что у меня нет такой славной мамы. Высокую и статную Жаклин Д’Артуа можно было принять за монахиню. Лицо у нее было вытянутое и печальное, но при этом едва заметно светилось, словно преображенное знаниями. Она знала латынь, испанский и итальянский, писала красиво и без ошибок, а когда читала вслух, завораживала слушателей певучим низким голосом.

Несмотря на всю свою образованность, моя учительница сумела избежать гордыни. Даже улыбалась она всегда сдержанно, и в эти мгновения ее длинный подбородок уменьшался на глазах. Опрятная и добрая, она учила нас с Клэр вместе, но никогда не ставила свою дочь мне в пример, хотя та справлялась с заданиями гораздо лучше меня. Таковы были представления мадам Д’Артуа о такте. Вот только я и сама видела, что Клэр набожнее, музыкальнее и образованнее меня, и понимала, что учительница просто не хочет меня расстраивать.

Как‐то раз я подошла к мадам Д’Артуа, пока Клэр играла этюды, и огласила и без того очевидный всем приговор:

– Я пустоголовая дурочка, а Клэр знает все на свете!

– Вам обеим еще учиться и учиться, – пожала плечами мадам Д’Артуа.

– Нет, – возразила я. – Я тупая как пробка. И не заслуживаю ваших уроков.

– Неправда, – не уступала учительница.

– Чистейшая правда! Вы ведь это тоже видите так же ясно, как я!

– Мы не вправе судить о таком.

– Зато я вправе!

Тут мать Клэр смиренно склонила голову: ей нечего было мне ответить. Переделать за меня вышивку или поправить ошибки в диктанте она могла, но признать мою глупость… нет, для нее это было недопустимо.

– Вы же знаете, что я права.

Мадам Д’Артуа ничего не ответила. Даже если я выходила из себя, она никогда со мной не спорила и не отпускала критических замечаний – просто не могла из-за моего знатного происхождения.