Книга Искатель, 2006 № 08, страница 45 – Журнал «Искатель», Алексей Фурман, Станислав Родионов

Они хохотали, мне было немногонеловко, и, чтобы прогнать это чувство, я обнял двух ближайших ко мне нимф, они тут же охотно прильнули ко мне. Их груди были упругими и большими, у меня слегка закружилась голова. Третья выбранная мною нимфа — классическая белокурая красавица — призывно смотрела на меня и играла пальчиком промеж сверкающих вишневых губ. Взглядом я приказал ей раздвинуть ноги, и она развела колени, но чуть-чуть, так, чтобы оставались тень и тайна. Острые язычки нимф щекотали мне шею и ухо, их пальчики ловко управлялись с моей одеждой и готовили меня для белокурой, а я был уже совсем готов, и она неторопливо облизнулась и склонилась над моими ногами. Из-за ее спины на меня иронично поглядывал Хеймдаль, нимфы помогали ему войти в белокурую сзади…

Потом была ночь, и в прозрачнейшем небе переливались чистейшие звезды. Где-то во тьме журчала вода. Трава шелковисто обнимала спину, воздух был насыщен ароматом ночных цветов. Белокурая, утомленная нами до полного непотребства, спала, рассыпав волосы по моим ногам, часть нимф разбежались, часть — сменились, наяда капризно требовала, чтобы ее отнесли обратно в водоем; лежащий на спине, заложив руки за голову, Хеймдаль отстраненно предложил ей, чем занять ротик, наяда грубо отказала ему, подумала и все же приняла предложение: так уж они устроены, Пан долго и старательно выводил породу. Я обнимал невидимую в темноте нимфу и тихо радовался, что она не пытается меня распалить.

— Огня, — негромко приказал Хеймдаль, и в кронах деревьев засветились разноцветные фонарики, залив поляну ненавязчивым светом.

— Фрукт, — ухмыльнулся я и слегка удивился, когда ко мне наклонились ветви ближайшей яблони. — Мне нужны витамины, — объяснил я ухмыляющемуся Хеймдалю, сорвал яблоко и с хрустом вгрызся в сочную сердцевину.

— Минет моему другу! — провозгласил ас.

— Отвали, — добродушно отмахнулся я.

— Наконец-то Локи заговорил нормально. А то вот смотрел на тебя и думал: что же это делает с нами одиночество и воздержание.

Я хмыкнул.

— Не, — балагурил Хеймдаль. — Я сделаю тебя прежним.

Я зевнул:

— Оставь. Если бы я хотел быть Локи, я бы не устроил Рагнарек.

— Но и Хонсу ты оставаться не хочешь.

Я вздрогнул: не ожидал от него такой проницательности, — нацепил на лицо непонимающее выражение и повернулся к нему. Хеймдальиронично, как весь вечер, смотрел на меня и наглаживал наяду по ритмично двигавшейся головке:

— Одем была в моем ареале.

Я подскочил. Сердце гулко билось о ребра.

— Давно?

— Недели три назад.

— А что ж ты раньше?..

— Да разве ж тебя найдешь? — развел руками Хеймдаль. — Кроме того, я сам недавно узнал.

Я уже был на ногах и нетерпеливо топтался:

— Пойдем скорее!

— Подожди, — заявил Хеймдаль. — Я должен сначала кончить: прерванный половой акт ведет к импотенции.

Он злорадно улыбнулся и закрыл глаза.

Мегаполис, ночь, россыпи электрических искр. Теплая городская зима: тротуары, припорошенные снегом, прохожие без головных уборов — не зима, так, дань традиции. Он сидит в темной комнате и глядит в окно на то, как человечество готовится вступить в следующее тысячелетие. Электрики монтируют надпись над дорогой, замыкания рождают букеты искр на фоне ночного неба. В этих приготовлениях есть что-то языческое.

Человек закуривает сигарету, тлеющий кончик умиротворяет. Медленно извиваются белесые змейки дыма. Он смотрит, как они клубятся и переплетаются в воздухе, на миг складываясь в фигуры, и в них он узнает образы мучивших его снов. Он не помнил их наутро, но просыпался измотанный, как после бессонной ночи, однако весь день его тянуло погрузиться в них вновь, лихорадочный огонь переворачивал его внутренности, не давая покоя, пока светит солнце. Уже месяц их нет, и вначале он не находил себе места, хоть что-то в закоулках души восторженно вопило: «Спасен!» — у него было чувство, будто он лишен чего-то запретного, ему не предназначенного, гораздо большего, чем он, но коснувшегося его ненароком своим крылом. До этих снов смысла в его жизни не было, да и сны не несли в себе смысла, но они делали так, что смысл становился не нужен. Они медленно убивали, но дольше них и не стоило жить. И вот сейчас, с уже притупленной болью утраты, он напряженно вглядывался в табачный дым, стараясь припомнить хоть что-нибудь из тех снов, и некоторые изгибы заставляли сладко ныть его сердце, другие оказывались преисполнены такого эротизма, что его мошонка сжималась, но память не возвращалась никак.