Книга Хозяюшка Покровской крепости. Книга 2, страница 183 – Талия Осова

Когда пришло время прощаться, Иван Фёдорович подошёл ко мне. Он крепко обнял меня и посмотрел, словно пытаясь запомнить каждую черту лица.

- Береги себя, Машенька, – прошептал он, – И верь, что я вернусь.

Я лишь кивнула в ответ, не в силах произнести ни слова. Слёзы подступили к глазам, но я старалась сдерживаться, чтобы не показывать свою слабость.

Отряд двинулся в путь, а я долго стояла, провожая их взглядом. Фигуры солдат становились все меньше и меньше, пока не исчезли за поворотом. В душе поселилась тревога, но я гнала прочь дурные мысли. Я верила, что Иван Фёдорович вернётся. Я буду ждать его и надеяться на скорую встречу.

Жизнь тем временем шла своим чередом...

Бричка легко неслась по подъездной аллее. Уже издали открылась взгляду суетливая картина на пустыре за больницей. За время моего отсутствия здесь кипела работа: зияли свежие траншеи, обрамляя будущий фундамент, и громоздился камень. Нескончаемая вереница телег, груженных строительным материалом, тянулась к стройке, словно муравьи, спешащие к муравейнику.

«Лихо взялись за дело! Такими темпами строительство закончат быстро»,— подумала с восхищением.

Среди трудящихся взгляд выхватил каторжан. Они резко выделялись среди остальных рабочих. На них словно печать лежала: измождённые лица, одежда, хранящая пыль дальних дорог, и движения, исполненные какой-то тягучей, выматывающей медлительности.

Зрелище это врезалось в память. Не было в них ни бунтарского огня, ни злобы, лишь смирение, отпечатавшееся на каждой черте лица. Словно жизнь – долгая и мучительная – выпила из них всесоки, оставив лишь пустую оболочку, механически выполняющую свою работу. Даже солнце, казалось, избегало касаться их, словно боялось запятнать себя их горем да безысходностью.

Их кандалы – не просто железо, сковывающее движения, а символ сломленной воли, загубленной судьбы. Каждый удар кирки, каждый взмах лопаты отдавался эхом не только в каменистой почве, но и в сердцах тех, кто наблюдал за ними. Они были живым напоминанием о том, как хрупка свобода.

Кто они? За какие преступления они были обречены на такую участь? Вопросы роились в голове, но ответов не было. Оставалось лишь осознание глубокой трагедии, разыгрывающейся прямо перед глазами.

На их фоне даже тяжёлый труд казался обыденным, почти лёгким. Они служили контрастом, подчёркивающим ценность простых радостей жизни, возможностей, которые принимались как должное.

И пожалуй, самое страшное – это осознание того, что их история, скорее всего, останется неизвестной. Многие из них уйдут, не оставив следа, просто растворятся в пыли дорог, а мир, возможно, даже не заметит их исчезновения.

Это не первая моя встреча с кандальниками. Но каждый раз на душе становится тягостно. Видеть этих людей, закованных в железо, с потухшим взглядом – зрелище, которое не может оставить равнодушным. Они живое напоминание о жестокости мира, о несправедливости и человеческой низости.

И каждый раз, глядя на этих несчастных, я осознаю, как хрупка человеческая жизнь и как легко её можно сломать. И в сердце зарождается надежда, что когда-нибудь этот мир станет лучше, справедливее и милосерднее, а кандальники исчезнут навсегда.

В больницу я входила в глубокой задумчивости...

- Машенька, мы тебя заждались, — перехватил меня вихрь в виде Аннушки и закружил на месте. - Пока тебя не было, Георгий Васильевич с лекарем Тереховым вернулись. Мы столько корешков перечистили, что я теперь на них спокойно смотреть не могу.