Книга Контракт для герцогини, страница 52 – Ада Нэрис

Воздух, морозный и чистый у замка, здесь стоял тяжёлый, с примесью дыма сырых дров, нечистот и чего-то кислого — бедности и болезней.

Сэм остановил сани на краю деревни, у колодца с обледеневшим срубом. Эвелина вышла. Её тёплое, дорогое платье и роскошная муфта казались здесь кощунством. Из-за приоткрытых дверей на неё смотрели глаза — нелюбопытные, а испуганные, потухшие. Дети, завернутые в лохмотья, прятались за порогами. Их лица были бледными, с синевой под глазами, а сами глаза — слишком большими для таких худых щёк.

И звуки. Не смех, не говор. А кашель. Сухой, раздирающий детский кашель из одного дома. Глухой, хриплый — из другого. Это был хор безысходности, звучавший на фоне воющего в телеграфных проводах ветра.

Эвелину охватило чувство, похожее на удар в грудь. Она читала о бедности, но видеть её воочию, знать, что это происходит на землях её мужа, пока он изучает безупречные отчёты, было невыносимо.

В этот момент из одного из менее покосившихся домов вышла женщина. Не старая, но будто вся выцветшая, в платье, много раз заштопанном, с умным, усталым лицом и руками, красными от работы и холода. Это была миссис Нотт, деревенская акушерка и, по совместительству, единственный человек, хоть как-то разбиравшийся в травах и болезнях.

Увидев Эвелину, она не испугалась и не засуетилась. Она оценивающе оглядела её с ног до головы, и в её глазах не было ни капли подобострастия, лишь глубокая, выстраданная усталость.

— Ищете живописных видов, миледи? — её голос был хрипловатым, но твёрдым. — Зря потревожились. Здешним не до красоты.

Эвелина, подавив ком в горле, сделала шаг вперёд.

— Я… я герцогиня Блэквуд. Я хотела бы…

— Знаю, кто вы, — перебила её миссис Нотт без церемоний. — Новость-то дошла. Только от титула сытым не станешь и от кашля не излечишься.

Она махнула рукой в сторону замка, мрачно высящегося на утёсе.

— Раньше, при старом управителе, хоть какая помощь была. Лекарства привозили, доктор из города раз в месяц наведывался, для сирот и стариков муку выделяли. А как нового, этого Грейсона, наняли… — она сплюнула, не скрывая презрения. — Всё как по струнке: налоги в срок, работы — сколько влезет, а про помощь — забыли. Старого нашего доктора, что по соседству жил и за гроши лечил, выжили. Сказали, незаконную практику ведёт. А с тех пор мы и выживаем как можем. Кто травами, кто молитвой, а кто… — её голос дрогнул, и она кивнула в сторону дома, откуда доносился самый сильный кашель, — …и совсем не выживает.

Эвелина стояла, не в силах вымолвить слово. Каждая фраза этой женщины была обвинением. Не громким, не яростным, но от того более страшным в своей простотеи правдивости. Это была та самая «оптимизация расходов», которую хвалили в отчётах. Выжженная земля, на которой едва теплилась жизнь.

— Но… герцог… — начала она, не зная, что сказать.

Миссис Нотт посмотрела на неё с горькой усмешкой.

— Его светлость далеко. В башне своей сидит. Ему цифры показывают, он цифры и видит. А наши слёзы в цифрах не напишешь.

Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась.

— Если приехали не на панораму любоваться, миледи, а делом… вон в том доме, у Мэри Тодд, двое малых. Старший, Джонни, в жару бредит, кашляет так, что, кажется, лёгкие выплюнет. Хина кончилась, а новой где взять — не знаю. Может, у вас в замке ненужная ветошь найдётся, чтобы им окна заткнуть? А то смерть, а не сквозняк.