Книга Контракт для герцогини, страница 122 – Ада Нэрис

Мир не вернулся на своё место. Он перевернулся, раскололся и собрался заново, но в совершенно иной конфигурации. Всё, что было до этого мгновения — холодные переговоры в кабинете, деловые разборы операций, осторожное партнёрство, даже яростный поцелуй — казалось теперь блёклой, неясной прелюдией. Реальность была здесь и сейчас. В губах, распухших от поцелуя. В разгорячённой коже, пылавшей под прикосновением его пальцев, впившихся в её бока. В её руках, всё ещё сведённых судорогой на его спине, не желающих отпускать. В его глазах, которые были так близко, что она видела в них не бездонную синеву, а бури, вспышки молний и тёмные бездны, в которых теперь отражалась она — растрёпанная, беззащитная и сильная, как никогда.

Никто не произнёс ни слова. Слова были бы кощунством. Они были бы жалкой, беспомощной попыткой наклеить ярлык на то, что только что произошло — на этот взрыв, это слияние, это признание, которое было глубже любых признаний. Не было ни оправданий («этого не должно было случиться»), ни объяснений («это из-за адреналина, из-за победы»). Было лишь безмолвное, всепоглощающее понимание, пронзившее их обоих, как раскалённый клинок: точка невозврата пройдена. Стена, которую они так старательно возводили кирпичик за кирпичиком — из контракта, из деловых отношений, из взаимной выгоды и холодного уважения — лежала в руинах. И они стояли среди этих руин, нагой душой и телом друг перед другом.

Доминик был первым, кто пошевелился. Он не отпустил её. Одной рукой он всё так же держал её за талию, будто боясь, что она испарится, растворится, окажется миражом. Другой рукой он медленно, почти ритуально, провёл тыльной стороной ладони по её щеке,смахивая слезу, которую она даже не почувствовала, как пролила. Его прикосновение было теперь иным — не захватывающим, а… утверждающим. Признающим её реальность. Признающим то, что произошло, как свершившийся факт.

Затем, всё так же молча, его рука соскользнула с её щеки и нашла её руку. Он не взял её под локоть, не повёл с галантностью. Он просто переплел свои пальцы с её пальцами, сомкнул их в тугой, нерушимый замок. И потянул.

Она пошла за ним без малейшего сопротивления, без мысли. Её ноги двигались сами, повинуясь его притяжению, более мощному, чем закон гравитации. Он вёл её не к двери в коридор. Он повёл её через полумрак кабинета, мимо стола, заваленного бумагами их побед, мимо потухающего камина, к той самой стене, где стоял книжный шкаф.

Он остановился перед потайной дверью, всё ещё держа её руку в своей. Его взгляд на мгновение встретился с её — твёрдый, непоколебимый, полный той же яростной решимости, с какой он вёл свои войны. Затем он отпустил её руку, но только для того, чтобы поднять обе ладони к скрытому механизму.

Он нажал. Дверь бесшумно отъехала, открыв чёрный провал в стене, ведущий в его мир. Но на этот раз он не ждал, не приглашал, не наблюдал. Он шагнул внутрь проёма, повернулся к ней и протянул руку.

И тогда он сделал то, что стало самым красноречивым жестом за всю их историю. Его взгляд упал на внутреннюю сторону двери, на её, эвелинину, сторону. Там, в резной деревянной панели, был маленький, изящный металлический засов, который она могла задвинуть, чтобы запереть дверь с своей стороны. Ключ, который он дал ей, открывал этот засов. Но сейчас Доминик не стал искать ключ. Его пальцы с силой впились в тонкую металлическую скобу засова. Мышцы на его предплечье напряглись, сухожилия выступили. Раздался короткий, сухой звук — не громкий, но в тишине он прозвучал как выстрел. Засов, этот последний символ её личного, неприкосновенного пространства, её права на уединение и защиту от него, был вырван с корнем. Искривлённый кусок металла остался в его пальцах. Он посмотрел на него секунду, затем отшвырнул в сторону, в темноту его кабинета. Звон упавшего металла был похож на падение последней цепи.