Книга Замужем за Монстром, страница 40 – Мари Марс

— Мама? — осторожно сказала я.

Она обернулась. Увидела меня целую и невредимую. Увидела Берегиню, которая выглядела как очень спокойная, чуть экстравагантная женщина. Её взгляд вернулся к Грише, который несчастно пытался отряхнуться.
— Алиса… что… КТО ЭТО?

Берегиня, не теряя достоинства, прошла на кухню, взяла у Гриши банку, выловила один огурец и с аппетитом хрустнула им.
— Это ваш зять, — сказала она просто. — Несколько нестандартной наружности, но золотое сердце. И блины у него отменные,хоть сейчас и мокрые.

Мама медленно опустила веник. Её взгляд метался от моего счастливого лица к мокрому Грише, к хрустящей огурцом Берегине.
— Зять… — повторила она. — Монстр.

— Подкроватный монстр, если точно, — вежливо поправил Гриша, вытирая морду полотенцем. — Но сейчас, в основном, пекарь и хранитель очага. Очень приятно познакомиться. Я слышал о вас много хорошего.

Тон его голоса, полный искреннего уважения и лёгкой печали от огурцов, что-то сломал в маме. Она покачнулась. Я подхватила её и усадила на стул.
— Мам, это долгая история. Но он — самый добрый. Он меня спас. Не раз.

Мы пили чай с теми самыми, чуть подмоченными, но всё ещё вкусными блинами. Я рассказывала. Сжато, опуская самые жуткие подробности. О том, как он появился. Как защищал. О Сердце Леса. Мама молча слушала, изредка бросая на Гришу взгляды, в которых уже не было ужаса, а было жуткое, материнское любопытство смешанное с шоком.

Когда я закончила, она долго смотрела на Гришу, который сидел на полу, чтобы не казаться таким огромным, и застенчиво почёсывал за ухом.
— И… и вы поженились? — наконец спросила она.
— Дом нас поженил, — улыбнулась я, показывая ей живой плющ на запястье. — Лес благословил.

Мама вздохнула, поставила чашку.
— Ну что ж… — она поднялась, подошла к Грише и… потрепала его по мокрой, пока ещё пахнущей рассолом голове. — Раз Алиса счастлива… Значит, и я принимаю. Но! — её голос вновь приобрёл металл. — Я приеду сюда с роднёй, сделаем свадебку человеческую, хоть и маленькую! А ты, — она ткнула пальцем в Гришу, — научись хотя бы на фотографии улыбаться, не показывая все… э… клыки. А то тётя Люда с инфарктом свалится.

Гриша широко улыбнулся, намеренно показав все клыки.
— Постараюсь, тёща.

Мама закатила глаза, но в уголках её губ дрогнула улыбка. Потом она вытащила из своей сумки банку аджики.
— Это тебе. От меня. На блины. И… — она поколебалась, — спасибо. Что оберегаешь её.

Это было самое невероятное «семейное принятие» в истории. И когда вечером мама уехала, пообещав вернуться на «нормальную помолвку», мы с Гришей сидели на крыльце и смеялись. Над веником, над огурцами, над мокрыми блинами.
— Твоя мама… это сила природы, — с уважением сказал Гриша.
— Да уж, — кивнула я. — Но теперь ты официально член семьи. Со всеми вытекающими. Готовься к семейным ужинам.
— Главное, чтобы без летающей посуды,— философски заметил он, облизывая последние капли рассола с лапы.

Дом вокруг нас мирно потрескивал, принимая новую, столь же необычную, но теперь уже официально одобренную главу своей истории.

Луна в ту ночь была не просто светилом — она была соучастницей. Её свет, преломляясь в инее на окнах, рассыпался по нашей спальне жидким серебром, ложился на старые половицы, на спинку кровати, на его шерсть. Мы лежали рядом, и тишина между нами была густой, сладкой, звенящей от невысказанного.