Книга Мой телефон 03, страница 81 – Мария Ким

Сегодня я не должна работать. Не должна, но Погодину понадобились лекарства. «Антибиотиков в городе нет, а у отца пневмония», – сказал Погодин и попросил достать. На скорой пока еще остались препараты. И я выхожу на линию в поисках лекарства для человека. Цефтриаксон.

Искусство не убить сложнее искусства реанимировать. Они – фельдшера скорой помощи. Их научили не убивать и в срочном порядке выпустили на линию. Линию фронта, линию недостижимой и неизбежной победы людей над чуждым, не-человеческим. Фронт прорвало. Линия изогнулась беспощадной улыбкой океанского прибоя. Мы – серферы второй волны, и мы выходим на смену, расписываемся в журнале, получаем укладки, комплекты индивидуальной защиты. И безуспешно растворяем в ночи концентрат пустоты между слоями скафандра. Поехали.

Первый флакон антибиотика я нахожу в сумке. Достаю и прячу в рюкзак. Вылавливаю из водоворота мыслей «я же его украла». Забрала у одного, чтобы отдать другому. Обыкновенное перераспределение ресурсов. Я умная, я найду, чем себя оправдать. Лекарство в руках знающего человека подобно жизни и бессмертию, в руках невежды – подобно огню и мечу. Я знаю, что с ним делать, я все правильно сделаю. Я же знаю?

В Айдаре из нетипичного для татарина-серые ледяные глаза с проблеском алюминия и упорная близорукая любознательность. У меня радужка с медным отливом, и вижу я чуть дальше, чем Айдар, хочу так думать. Айдар любит работать в инфекции, там никто не знает, как лечить полузнакомую заразу, можно ставить эксперименты и смотреть на закономерность исходов. Он облачается в форму чумных докторов XXI века, поправляет на носу респиратор. У респиратора отрывается резинка, изделие одноразовое, а его продезинфицировали и пустили по второму кругу. На линии все сгорит. Фиксирует края респиратора очками, по самые глаза надвигает капюшон ковидного балахона, тонкий дырчатый комбез рвется там, где тонко, и мы заклеиваем дыру пластырем. Поправил респиратор, вытянул и сложил ноги в высоких бахилах на полочку, окно открыл, морду в форточку, свежо. Сделал несколько вдохов из кислородного баллона для успокоения нервов, поправил респиратор, пристегнулся, скомандовал шефу «в ковидник» и спит. Пространство внутри машины максимально экономно, развернуться можно, но с привычки. Носилки-трансформеры для лежачих: выкатываются, закатываются, опускаются, складываются, есть ручки, можно поднять головной конец, красота. Больной на носилках. Сатурометр на пальце доходяги в растянутой майке и куртке на голые плечи – из дома забрали – пищит ровно и размеренно, я открываю глаза, когда стандартные интервалы между сигналами сменяются частой мелодией тревоги. Кислород закончился. Пускай.

– Айдар, флакон списал? Отдай мне.

– Тебе зачем?

– Для своих.

– Держи.

Листья больше не падают, облетели. Птицы пропали, куда – неизвестно, не видела в этом году привычных черточек под облаками, рассекающих воздушное пространство. А в ноябре птиц даже меньше, чем зимой. Солнце выглядывает временами, чтобы ослепить холодным металлом из-под беспробудной завесы. Грязь во дворах подмерзла, заледенела, ажурная изморозь хрустит, как шум трения плевры у воспаленного легкого. Когда же снег?

Коты на адресах обожают сумки. Они пахнут аптекой. Врачей в скафандрах коты боятся. Далеко не отбегают, новое, белое, шуршащее привлекает. Скребу ногтем в двойной перчатке по колену, подходит ближе. Протягиваю палец, обнюхивает. Вот-вот прыгнет на колени, но нет, прячется. Возвращается, тянет носом, и я протягиваю чуялку в респираторе навстречу. Айдар с пациентами – о своем, о болезнях, лечении, оборачиваются и смотрят на нас. А мы с котом носами тремся. У кота глаза как у Айдара, серые, но голубее, прозрачнее и как будто мягче, мудрее. Сфинкс, маленький еще, короткий черный ворс, может, и не сфинкс даже, а бритый для лохов да проданный, как будто порода. Но глаза… Лысые бока горячие, дыхание частое, хищнический метаболизм. Хозяева интересуются, как бы уберечь от заражения кота. «Протрите его спиртиком», – устало прищурившись, говорит Айдар.