Книга Мой телефон 03, страница 80 – Мария Ким

А на окраинах продолжали гореть заброшки, гаражи и складские помещения, и ловить там было нечего, а спасать тем более некого, и экипаж летящего по красному коридору светофоров автомобиля это знал и обреченно искал взглядами пожарную машину и клубы дыма, которого, как известно, без огня не бывает. Водитель уже раздуплился и вопил в рацию «братцы-пожарнички, обождите тушить, мне тещу кремировать надо!» А на востоке горел рассвет.

На войне люди воюют за право называться людьми. Всегда.

Я прихожу домой и, кроме усталости и голода, чувствую, как пустота в моей голове готова выразить себя в крике. Когда замолкают орудия, люди тоже молчат. Не существует того, о чем нельзя промолчать, но я пишу. О человеческом.

Первыми о том, что все кончилось, узнали диспетчера 03. Звонил весь город. Люди звонили, потому что поликлиники не отвечали, потому что врачи ушли на больничный, потому что в аптеках не было антибиотиков. Я была там. Когда оборвалась горячая линия по коронавирусу, когда штаб самоликвидировался, не оставив никаких инструкций. Когда телефоны ломались один за другим, не выдерживая перегрузок на линии. Люди звонили в скорую, потому что некуда было звонить, но скорая могла помочь тем, кто умирает прямо сейчас, а тем, кто обречен в перспективе, скорая не помогала.

Перед старшим врачом лежали три телефонные трубки. По одной горела крыша дома, и люди выпрыгивали из окон третьего этажа, и пожарные насчитали четыре трупа, по другой требовали реанимацию на отек легких, по третьей пациентка с пневмонией средней степени тяжести хотела в больницу. На третьей линии кричали громче всего. По всем трем старший врач говорила одно и то же: бригад нет, справляйтесь сами. От нее самой уже давно ничего не осталось, одна оболочка, и даже пустоты внутри не было, потому что кричать уже не было сил.

А люди кричали. Люди кричали, что им больно, и диспетчера хранили молчаливое знание о том, что раз больно – то в сознании, а значит, срочности нет. Что те, кто кричат, не задыхаются. Но молчали об этом, а вслух утешали, успокаивали, давали советы. Мелодия ожидания на горячей линии казалась колыбельной для умирающего младенца. Диспетчера тоже были обречены оставить от себя сброшенную листву. И потому пили кофе в перерывах между звонками.

А в самом отделе было тихо. Только звонили телефоны, сдерживали крики диспетчера, а начмед, не сдерживаясь, орал, что он не девочка, чтобы родить еще десять бригад. Но тишина наступала.

Я сдаю смену и выбегаю на улицу. Ни минуты больше не могу там оставаться. На парковке водители поливают из шланга грязные борта машин и будничный перемат малиновым звоном отдается в ушах. Главное, чтобы не молчали. Ноябрьская хмарь уже давно созрела и все никак не могла разродиться снегом. Желтые листья, оставшиеся от нарядов яркой поволжской осени, почернели, отяжелели, промокнув, утонули в грязи. Грязь под ногами замерзла.

Они выбывают. Выбиваются из игры шальными пулями подхваченной на работе инфекции, голосуют ногами против отмены стимулирующих, уходят туда, где пока еще есть деньги, где они все еще нужны и будут нужны, где обманывают так же, но меньше, человечнее. Оставшиеся в строю заменяют выбывших до тех пор, пока бесчеловечность их не добьет. Днем я – диспетчер 03. Кто-то должен ответить на звонок, а уж кому выехать по адресу – на линии разберутся. И выезжаю я. Ночью я – линия. Работник выездной бригады. Я иду на смену.