Книга Опальная княжна Тридевятого царства, страница 28 – Кристина Миляева

Раздался глухой, кошмарный, влажный звук, от которого зашевелились волосы на голове. Тупой, не магический, а чисто физический удар. Он замер на месте, на его прекрасном, глупом лице застыло выражение глубочайшего, абсолютного удивления. Потом его глаза закатились, показав белки, и он рухнул на пол, как подкошенный сноп, без единого звука.

Я стояла над ним, тяжело дыша, сжимая в потной руке окровавленный, липкий артефакт. Кот подошёл, обнюхал тело, тыкнулся носом в шею, прислушиваясь к пульсу, и посмотрел на меня с вопросительным «мяу?».

— Он живой, — пробормотала я, ощущая слабую, но отчётливую пульсацию жизни в его теле. — Просто нокаут. Хороший такой, качественный.

Но что мне теперь, чёрт возьми, с ним делать? Оставить здесь? Он же придёт в себя и всё равно начнёт меня искать, петь серенады под мельницей и звать за собой в счастливое будущее. Отвести куда-то и бросить? Куда? В ближайшее болото? Убить…

Мысль пришла в голову сама, холодная, отполированная и соблазнительная, как лезвие ножа. Князь. Молодой, здоровый, полный жизненных сил и, что немаловажно, сильных, ярких эмоций. Его жизнь, его глупая, но безудержная любовь должны были стать мощнейшим аккумулятором. Целое море энергии. Океан. Достаточно, чтобы… чтобы попробовать открыть портал самой. Или хотя бы снова, наконец, связаться с Златославой и хорошенько её отругать.

Я с отвращением отбросила эту мыслю, как горячий уголь. Нет. Он был идиотом, одержимым, невыносимым, но не врагом. Он не пришёл убивать или захватывать. Он пришёл из… любви. Глупой, слепой, навязчивой, идиотской, но любви. Это было единственное, что вызывало во мне что-то похожее на жалость.

Я села на корточки рядом с его телом, пытаясь придумать хоть какой-то план. Может, связать его? Крепко-накрепко. Забрать его лошадей, которые ждут в роще, и просто свалить отсюда, пока он не очнулся? Звучало как план.

И в этот самый момент он застонал. Глухо, болезненно. Его веки затрепетали. Онприходил в себя. И слишком быстро, пугающе быстро для человека, только что получившего по голове увесистым куском обсидиана.

— Злато… слава… — прохрипел он, открывая глаза. Они были мутными, невидящими, но в них по-прежнему светился тот же дурацкий, неукротимый восторг. — Ты… ударила меня… Как сильно… Это… так волнующе… так… мощно…

О, нет. О, нет-нет-нет. Ему это понравилось. Ему, оказывается, это было по вкусу. Это было в миллион раз хуже, чем если бы он испугался, возненавидел меня или стал угрожать.

Он попытался подняться, опираясь на локоть, и закачался. Из раны на его голове, на виске, сочилась алая, густая кровь, растекаясь по щеке. Я отпрыгнула от него, как от гадюки, натыкаясь спиной на стену.

— Не подходи! — прошипела я, снова сжимая в руке «Скипетр».

— Но я же люблю тебя! — он встал на колени, пошатываясь, его лицо было бледным, но озарённым какой-то странной экстазной улыбкой. — Я не боюсь твоей тёмной стороны! Я приму её! Всю! Какую угодно! Мы будем вместе! Ты и я! Против всего мира!

Он снова пополз ко мне на коленях, его руки протягивались, чтобы схватить меня, обнять, приковать к себе своей больной любовью. Это было жутко. Гораздо, неизмеримо жутче, чем откровенные угрозы громил или даже магия рогатого мага. Это была любовь как психическое заболевание, как одержимость, не оставляющая места ни для чего другого.