Книга Константин, страница 70 – Лана Морриган

Константин опустился рядом, уткнувшись лбом в ее волосы. Его плечи дрогнули под тяжестью отчаяния. В глазах собрались капли боли. Но вместе с болью зарождалась решимость.

Он знал: у Леи нет жизни среди людей. Человеческая природа слишком хрупка, ее тело слишком слабое, чтобы выдержать то, что суждено. Каждый день в больнице был борьбой за несколько часов жизни. Каждое ее утро было подвигом. Она жила только на упрямстве и наивной вере в чудо.

Он обязан был даровать ей вечность. Даровать, как величайший дар и как жестокое проклятие одновременно. Обратить Лею, связать с собой, лишить возможности стареть, умирать, забывать.

И все же Константин знал: он не вынесет даже крохотного момента ее смерти. Не сможет. Пусть мгновение, но если она уйдет, если ее сердце остановится— он погибнет вместе с ней. И тогда вечность, что растянулась впереди, превратится в бесконечную тьму.

Константин

Константин считал, что умеет ждать. Века учили терпению. Но ждать, пока угасает его пара, — это не ожидание. Это пытка. Изощренная. Болезненная. И невыносимая.

— Прости, — шепнул он в мягкие волосы, прижавшись лбом к ее виску и чувствуя холод прозрачной кожи. — Я хотел подарить тебе выбор. Мир. Время. А подарю… себя. И вечную тьму.

Луна сдвинулась в окне, серебро легло на светлые ресницы.

Лея. Его свет в хрупкой оболочке.

Константин оставался неподвижным, прислушиваясь к дыханию и проклиная себя за то, что не может прервать ее страдания. Его древнее нутро не позволяло лишить девушку жизни и после возродить ее вампиром. Он чувствовал себя как никогда ничтожным и безвольным. Если бы это было возможно, то Константин хотел бы стать камнем.

Не чувствовать.

Не слышать.

Лишь оставаться стражем рядом со своим сердцем.

Он должен был взять себя в руки.

Вскоре привычный холод поднимался по телу. Константин позволил ему наполнить кости, мышцы, сознание.

Только бы не дрогнуть.

Он положил одну ладонь ей на сердце, другую — на щеку. Слушал. Считал. Убеждал себя, что слышит, хотя уже больше угадывал, чем улавливал биение. И наконец перестал спорить с судьбой.

Он выбрал.

«Лилит, — произнес он мысленно. — Стань свидетелем, а не судьей».

Наклонился ниже. Кожа на шее девушки у легкой впадины ключицы была холодной, как первый снег. Он задержал дыхание. Веки опустились сами собой — опасно было смотреть на Лею в эту секунду, иначе жажда или жалость взяла бы верх.

Острые клыки коснулись кожи. Даже в полубессознательном состоянии тело девушки едва заметно вздрогнуло. Константин вошел осторожно, не желая принести лишней боли.

Горечь железа вспыхнула на языке.

Он пил не для того, чтобы насытиться. А чтобы взять на себя ее боль. Каждый глоток был шагом по тонкому льду. Его собственный пульс ускорился, древние инстинкты брали свое. Вампир задержал дыхание, шумно выдохнул, не размыкая клыков, и заставил собственное сердце замедлиться.

Довольно.

Константин оторвался с последним вздохом Леи и мгновенно разорвал кожу на своем запястье. Алый, густой, более темный, чем любая человеческая кровь, поток лег на ее губы. Капля, другая. И он мягко приподнял голову девушки, чтобы кровь стекала по языкупрямо в горло.

— Надеюсь, ты меня простишь.

Впервые за ночь он позволил себе слабость: прижал ее лоб к своим губам, оставив клеймящий поцелуй.