Книга Отражения, страница 1 – Екатерина Соловьёва

Гермиона сидела на подоконнике своей маленькой квартиры на Эджвар-роуд, свесив ноги на улицу. Над Лондоном бушевала августовская гроза, в точности отражая внутреннее состояние девушки. С иссиня-чёрных небес обрушивались целые водопады, и реальность дрожала, подёрнутая серебристой дымкой. На горизонте то и дело вспыхивала большая ветвистая молния, заливая крыши домов и антенны призрачно-белым светом.

Гермиона медленно пригубила вино и поставила бокал обратно, на столик. Взяла из корзинки сочную вишенку и меланхолично отправила в рот.

Громыхнуло так, что внизу сработали автомобильные сигнализации. Гермиона прожевала сочную ягоду и выплюнула косточку. Струи хлестали по голым коленкам, по белым эркерам, дребезжали и пели реквием лету в водосточных трубах. Погода плакала. И душа тоже — ей в унисон.

Полчаса назад Рон ушёл в Нору. А ведь вечер так хорошо начинался…

Гермиона приготовила отличное рагу с прованскими травами, бутылку «Ramonet» и мороженое на десерт. Вечер обещал быть просто замечательным, пока Рон не засобирался в Оттери-Сент-Кэтчпоул. Он достал из шкафа своё плащ и её серое пальто в клетку.

— Мама обидится. Идём.

— Рон… у нас семейный ужин. Я хотела, чтобы мы вместе провели время. Понимаешь?

— Да, но мама обидится. Сегодня пятничный семейный ужин.

Гермиона почувствовала, что закипает.

— Разве не я твоя семья?

— Конечно, — Рон вытянул губы «уточкой» и чмокнул её в нос. — И ты, и мама. Она, кстати, хорошо к тебе относится и поддерживает тебя. Пытается быть тебе ма…

— Хватит! — отрезала Гермиона. И зло отчеканила: — Она мне не мать, Рон.

Эта тема была под запретом. После войны ей с большим трудом удалось вернуть память родителям. И не обошлось без конфликта и ругани. Мама ещё долго не разговаривала, не могла простить, а вот отец понял. Он обнял её во внутреннем дворике дома на Кавинтон-роуд и гладил по голове, а в его синюю рубашку впитывались её горючие слёзы.

А ещё через неделю мама слегла с непонятными симптомами. Гермиона потратила все деньги на лечение, но рак крови буквально за считанные дни уничтожил хрупкую миссис Грейнджер. И стоя у гроба простуженным мартовским днём, Гермиона поняла, что никогда не получится контролировать всё, потому что смерть равняет всех, не спрашиваятвоего на это мнения. Но и спасать всегда необходимо. Она прекрасно помнила «Круциатус» Беллатрисы Лестрейндж и не желала, чтобы он достался кому-то ещё, а особенно — кому-то из близких. Сделала всё, что смогла…

Гермиона обняла себя за плечи и крепко сжала пальцы.

Рон вернул её к действительности.

— Тебе пора отпустить её, Герм. Рано или поздно тебе всё равно придётся это сделать.

Гермиона отвернулась от него, сложив руки на груди. Видит бог, Рон был прав. Но, почему, чёрт возьми, он не может дать ей на это время? Хоть немного этого драклового времени.

— Гермиона…

— Иди, Рон. Я остаюсь. Ты так боишься, что обидится Молли, но тебе плевать, обижусь ли я.

— Гермиона…

— Уходи!

— Приходи, как остынешь. Я буду ждать тебя там.

И только полыхнуло зелёным в камине.

Гермиона зажмурилась. Иногда, когда она спрашивала себя, как сильно любит Рона, в душе время от времени возникали пустоты, как будто чёрные дыры. И это пугало.

Гроза уходила. Дождь проредился, закапал медленнее, мерно забарабанил по жестяному подоконнику. Гром глухо погромыхивал за Гайд парком, тучи убирались восвояси.