Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 69 – Чулпан Тамга

— Да?

— Будь готов ко всем вопросам. И ко всем последствиям. Если это правда, то игра уже идёт не по нашим правилам.

Артём положил трубку, положил её аккуратно на пассажирское сиденье. Потом завёл мотор, резко, почти яростно, и выехал в вечерний поток машин. В зеркале заднего вида отражался пассаж «Аркадия», его неоновые вывески, медленно удаляющийся, уменьшающийся, какпоследнее спокойное воспоминание перед бурей, перед тем, как жизнь разделится на «до» и «после».

А в пустом боксе 12Б, в пыли на полу, в зелёноватом свете одинокого фонаря, лежал тот самый обрывок со словами Ницше. И слова «победить ещё и его тень» теперь казались не цитатой из старой книги, не философским тезисом, а холодным, точным, выверенным приговором. Приговором городу, который даже не знал, что уже приговорён, что тень уже накрыла его, и часы тикают, отсчитывая последние секунды старого, хрупкого, такого знакомого и такого абсурдного мира.

Площадь Последнего Звона в будний вечер была пустынна и безмолвна — неестественно, пугающе пустынна. Гигантская новогодняя ёлка, днём ослеплявшая мишурой и гирляндами, теперь стояла как призрак — тёмный, заснеженный скелет, лишь кое-где подсвеченный тусклыми, мигающими с перебоем лампочками, которые экономили электроэнергию, а может, просто не хотели гореть. Ярмарочные ларьки были заперты на амбарные замки и затянуты брезентом. Каток пустовал, и лёд на нём покрылся мутной снежной шугой. Только резкий, колючий ветер гонял по брусчатке обрывки бумаги, пустые стаканчики и снежную пыль, которая звенела, ударяясь о камень, как мелкие осколки стекла. Воздух был настолько холодным, что казалось, он не просто обжигал лёгкие, а выскабливал их изнутри, оставляя после каждого вдоха ощущение стерильной, ледяной пустоты.

Колодец в центре площади казался в этот вечер особенно древним, мрачным и... живым. Не в смысле доброй, уютной жизни, а в смысле некоего спящего, но чуткого организма. Каменная кладка, тёмная от времени, влаги и тысяч прикосновений, впитывала скудный свет фонарей, почти не отражая его, будто поглощая. Подойдя ближе, Вера почувствовала, как от камня веет особым холодом — не зимним, свежим, а глубинным, подземным, с легким запахом сырой глины и старого металла. Вода в нём, если она там вообще была, не видна — только чёрное, бездонное отверстие, уходящее в землю, в котором ветер гудел низко и протяжно, словно в затылке гигантской бутылки. Этот звук был не просто шумом — в нём была какая-то тональность, нестройный, вечно меняющийся гул, похожий на отдалённый ропот толпы.

Артём и Вера подошли к нему, и оба невольно замедлили шаг, будто переступая невидимую черту. После всего, что они узнали в пустом боксе «Аркадии», — о чеке с химреактивами, о схеме, о дате на таймере — Колодец перестал быть просто городской достопримечательностью, местом силы или даже рабочим инструментом. Он превратился в эпицентр грядущего взрыва, в мишень, в бомбу замедленного действия. Или, что было страшнее, — в последний оплот, в плотину, которая вот-вот не выдержит напора. Теперь каждый его камень смотрелся как деталь некоего гигантского, архаичного механизма, смысл которого они только начинали смутно понимать.

Именно здесь, у этого молчаливогокамня, как настойчиво советовала Любовь Петровна по секретной линии ИИЖ, иногда можно было застать Деда Михаила — неофициального хранителя, сторожа, человека, который, по её словам, «помнит Колодец ещё до того, как его обнесли решёткой и начали продавать на нём сувениры». «Он знает не то, что в архивах, — таинственно добавила она, — а то, что в самих камнях. Если хотите понять, что на самом деле задумал Левин, идите к нему. Но приготовьтесь слушать. Он говорит не спеша и не по делу. А по сути».