Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 47 – Чулпан Тамга

— Артём Семёныч, — сказала она тихим, ровным голосом, который идеально вписывался в окружающую тишину. — Редкий гость. И с гостьей. Проходите.

Она отступила, пропуская их внутрь.

Архив поразил Веру с первого взгляда. Она ожидала бесконечных стеллажей с папками, и они были — уходили вдаль, теряясь в полумраке, подпирая высокие потолки. Но это было не главное. Главное — это воздух. Он был не просто тихим. Он был

густым

Насыщенным. Казалось, здесь не просто хранили информацию — её вдыхали, выдыхали, переваривали. Между стеллажами плавали слабые, едва видимые сгустки света — то ли отражения от ламп, то ли что-то ещё. Некоторые из них, проплывая мимо, на мгновение принимали смутные формы: детская рука, тянущаяся к чему-то невидимому; силуэт птицы, замершей в полёте; абрис окна в стене, которой не было. И тут же рассыпались в мерцающую пыль. На некоторых полках стояли не папки, астранные предметы: запечатанные стеклянные колбы с мерцающим внутри туманом, деревянные шкатулки, от которых исходил лёгкий звон, как от хрустального бокала, зачёркнутые грифельные доски, на которых тени букв всё ещё шевелились, будто пытаясь сложиться в забытые слова.

— Не пугайтесь призраков, — сказала Любовь Петровна, заметив взгляд Веры. — Это не призраки. Это эхо. Некоторые желания, особенно сильные, оставляют после материализации... осадок. Мы его собираем, классифицируем. Иногда он пригождается. Иногда просто живёт тут, пока не рассосётся. Всему своё время.

Она повела их по главному проходу. Её шаги были бесшумными, будто она не касалась пола. Вера шла за ней, чувствуя, как на неё давит сама атмосфера места. Казалось, с каждым шагом воздух становится плотнее, наполняясь незримым гулом — не звуком, а самой его возможностью, подавленной и законсервированной. Её диктофон, который она на всякий случай включила, теперь показывал сплошные помехи. Морфий, притаившийся в её сумке в виде тёмного барсучка, замер и стал тяжёлым, как свинцовая гиря. А затем — горячим.

«Много голосов, — прошептал он в её сознании, и его голос звучал приглушённо, будто из-под толщи воды. — Старых. Тихих. Обиженных. Радостных. Злых. Они спят. Не буди. Не надо будить.»

«Я и не собираюсь», — мысленно ответила Вера, но внутри похолодела. На секунду ей представился детдом, ночь и её собственное, выкрикнутое в пустоту желание, которое никто не услышал. Она резко отогнала этот образ, сосредоточившись на спине Любови Петровны.

Любовь Петровна остановилась у одного из стеллажей. Он выглядел старше других — дерево было тёмным, почти чёрным, полки слегка прогнулись под тяжестью папок в кожаных переплётах. Когда она провела пальцем по корешкам, одна из плавающих «эхо»-сфер тихо потянулась к её руке, как железная стружка к магниту, и замерла в сантиметре от кожи, пульсируя слабым светом.

— Дела практикантов, — пояснила она, не обращая внимания на сферу. Год, фамилия, инициалы. — 2016-й... 2017-й... Вот. — Она извлекла папку без особых усилий, хотя она выглядела увесистой. Сфера эхо отпрянула и растворилась в воздухе. На корешке потускневшими чернилами было выведено: «ЛЕВИН Л.А. Практика. Отчётность и инциденты».

Она пронесла папку к своему рабочему столу, стоявшему на небольшомвозвышении в центре зала. Стол был завален бумагами, но беспорядок, как и у Стаса, был кажущимся. Любовь Петровна умела найти нужный листок за секунду.