Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 161 – Чулпан Тамга

Артём и Вера стояли под липой,держась друг за друга, чтобы не упасть. Они были на грани. Интерфейс под ладонью Артёма дымился, прожигая ткань пальто и кожу, но боль была далёкой, почти незнакомой. Вера вся дрожала мелкой дрожью, как в лихорадке, из её носа и ушей сочилась кровь, но она улыбалась. Слабо, едва заметно, но улыбалась. Морфий на её руке медленно оседал, уменьшался, возвращаясь к форме небольшого, тёплого барсучка, но его шерсть теперь навсегда отливала ровным, медным светом, а глаза смотрели на мир с спокойным, мудрым пониманием.

Они сделали это. Они остановили катастрофу. Не силой. Не хитростью. Просто показав городу его собственное, забытое лицо.

И в этот момент, сквозь тишину, наступившую после боя курантов, раздался ещё один звук. Не с ратуши. Откуда-то из глубины города, со стороны давно замолчавших, исторических курантов на старой пожарной каланче. Один-единственный, чистый, медный удар колокола. Прозвучал и затих.

Как будто город вздохнул. Сказал: «Вот и всё». И улыбнулся.

На площади люди, опомнившись, начали медленно, как во сне, обниматься, поздравлять друг друга, поднимать тосты. Но теперь в их веселье не было истерики. Была усталая, добрая радость. Радость тех, кто прошёл через бурю и выжил.

Артём и Вера стояли, прислонившись к дереву, и смотрели на это. Они не говорили. Не было слов. Было только общее, бездонное чувство выполненного долга. И усталость. Усталость, которая была слаще любого отдыха.

Где-то в здании ИИЖ, в отделе контроля материализации, Стас Воробьёв вытер лицо ладонью и хрипло сказал в тишину: «Ну, кажется, пронесло». Лёша рухнул на стул и засмеялся, и этот смех был похож на рыдание. Любовь Петровна спокойно дошивала свой носок. А Дядя Петя пробормотал: «Молодцы, черти. Отгул им положен».

Новый год наступил. Настоящий. Со всеми его нерешёнными проблемами, надеждами и тихими желаниями. Но он был их. Общий. Живой.

И это было главное.

Тишина, наступившая после мягкого, золотистого света из Колодца, была обманчивой. Она длилась ровно сто тридцать семь секунд — Артём машинально зафиксировал это время на внутреннем хронометре «Осколка». Сто тридцать семь секунд хрупкого, зыбкого затишья, когда казалось, что худшее позади.

Люди на площади, ошеломлённые и умиротворённые, начали медленно приходить в себя. Кто-то неловко обнимал соседа, кто-то поднимал упавший стакан, кто-то просто стоял, запрокинув голову, глядя на небо, где медленно таял последний отблеск странного свечения. Даже гирлянды на ёлке замигали ровнее, как будто и они выдохнули.

Артём, всё ещё прислонившись к шершавой коре старой липы, чувствовал иначе. «Осколок» под его ладонью, хоть и дымился, прожигая кожу и ткань, всё ещё жужжал тревожной, высокой нотой, которую слышал только он. Гудение было тонким, похожим на звон перегруженной электролинии за секунду до короткого замыкания.

Внутренний интерфейс ядра показывал не успокоение, а странную, вибрирующую стабильность. Графики пси-активности замерли на красной линии, не падая и не поднимаясь, как будто два гигантских давления — порядок и хаос — сравнялись и теперь замерли в хрупком, невыносимом равновесии. Это было затишье в центре бури, момент невесомости перед падением.

Он видел через канал, как Вера, стиснув в кармане жетон до боли в суставах, из последних сил держит Морфия. Существо сжалось до размеров крупного хорька и, свернувшись тёплым, тяжёлым кольцом, спало у неё на шее, под подбородком. Его мех, обычно чёрный и аморфный, теперь отливал ровной, сонной медью, как старый самовар.