Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 145 – Чулпан Тамга

«Пахнет снегом»,

— прозвучал в воздухе его голос. Тихий, задумчивый, без привычной ехидны.

«И страхом. И надеждой. И глинтвейном. И мокрым асфальтом под колёсами “скорайки”. Обычное дело. Будет что послушать»

.

Они вышли из отдела, прошли по длинному, пустынному коридору, миновали пост охраны, где Дядя Петя, не отрываясь от кроссворда, лишь кивнул им, и оказались на улице. Холод ударил в лицо, свежий, резкий, несущий в себе аромат предпраздничного города.

Улицы Хотейска в последний день года напоминали организм, охваченный лихорадкой. Температура падала, но город горел изнутри — мигающими гирляндами, распродажами в витринах, торопливой суетой прохожих с огромными пакетами и нарядными ёлками на санках. Воздух был густым, почти осязаемым: пар, вырывающийся из-под люков, смешивался с запахом жареных каштанов и сладкой ваты, перебивался резкими нотами выхлопных газов и сладковатым дымком от глинтвейна. Звуки сливались в непрерывный, низкочастотный гул: гудки машин, обрывки музыки из кафе, смех, перебранки, плач детей, далёкий вой сирен. И над всем этим — настойчивый, ритмичный бой барабанов со сцены на площади, где уже началась предновогодняя программа.

Артём и Вера шли бок о бок, но не вместе. Между ними оставалась дистанция в полшага, необходимая, чтобы не касаться друг друга случайно. Прикосновения после синхронизации были… слишком интенсивными. Как будто кожа потеряла защитный слой, и теперь каждое соприкосновение передавало целый пласт ощущений, воспоминаний, эмоциональных отзвуков. Это было полезно для работы. И невыносимо для личного пространства.

Первая контрольная точка находилась в узком, тёмном переулке за ратушей, куда редко заходили туристы. Здесь пахло мочой, снегом и старым камнем. Датчик, замаскированный под облупившуюся водосточную трубу, должен был мониторитьфоновый уровень «эмоционального шума». Артём присел на корточки, стряхнул снег с панели, достал планшет, запустил диагностику. Экран осветил его сосредоточенное лицо голубоватым светом. Цифры плясали на дисплее — показатели были высокими, что ожидаемо, но пока в пределах нормы. Волнение, предвкушение, усталость от года.

— Норма, — сказал он, поднимаясь и отряхивая ладони. — Эмоциональный фон на уровне 7.3 по шкале Воробьёва. Пик ожидается к одиннадцати вечера. Следующая точка на крыше «Аркадии». Там стоит широкополосный приёмник.

Вера, прислонившись к холодной кирпичной стене, смотрела не на него, а в конец переулка, где открывался вид на главную ёлку площади. Огни гирлянд отражались в её зелёных, немного раскосых глазах, делая их нереально яркими, как у кошки в свете фар.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она вдруг, не глядя на него. Голос её был ровным, почти бесстрастным, но Артём почувствовал лёгкую рябь в том самом фоновом канале, что связывал их теперь. — Я всегда ненавидела этот день. Все эти натянутые улыбки, обязательное, упакованное в блёстки счастье. Для меня Новый год был днём, когда всеобщая фальшь и самообман достигали пиковой концентрации. Идеальный день для расследования. Все пьяны, все откровенны, все совершают глупости. Золотая жила.

— А сейчас? — спросил Артём, пряча планшет во внутренний карман. Он уже знал ответ, но хотел услышать слова. Слова были якорями.

— А сейчас я слушаю этот шум, — она коснулась виска, где под кожей теперь тихо жужжал имплантированный передатчик. — И понимаю, что фальшь — это только верхний слой. Как жирная пенка на варенье. Её можно снять, и она противная. А под ней… там есть и искренность. Глупая, наивная, смешная, но настоящая. Желание, чтобы хоть на одну ночь всё было хорошо. Чтобы дети смеялись, а не плакали. Чтобы в доме пахло мандаринами и ёлкой. Чтобы не было больно. Оно такое… хрупкое. Как ёлочная игрушка. И его так много. Его тысячи. И все они сейчас льются сюда, на площадь, в этот чёрный колодец.