Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 170 – Макс Ганин

Ильяс снова повторил ту фразу, которую Гриша уже слышал от него в январе этого года: «Какой ты трудный!» — выставил его в коридор и приказал ждать. Минут через двадцать Наильич вышел одетый в зимнюю куртку и спросил:

— Сколько тебе осталось сидеть?

— Да практически ничего: десять месяцев, — ответил Тополев.

— Ой-ё! — отреагировал, скривив физиономию, начальник. — Возвращайся в карантин. Позже вызову. Скорее всего, завтра, а может, и сегодня еще. Иди!

Пока Гриша ждал Измаилова в коридоре, мимо него шныряли знакомые и совсем новые зэки. Молоданов — новый завхоз столовой, который так же, как и Тополев, был на семерке и недавно вернулся обратно, рассказал Григорию, что по лагерю ходят слухи, будто после Нового года всю тройку вывезут на единичку в Тамбов. Но поскольку та зона гораздо меньше, то оставят всего восемьсот человек из нынешних тысячи трехсот, поэтому скоро будут освобождать по УДО как можно больше народа.

— А в ИК-3 ничего не меняется! — восторженно сказал в ответ Гриша. — Как обычно, все разговоры в основном об УДО, амнистии и законе «день за полтора», а теперь еще и про переезд придумали. У вас не так скучно! На семерке в основном на политические темы народ базарит, Путина клеймит, как будто именно он во всем бедламе виноват. Но там у всех сроки конские, поэтому о свободе могут мечтать только избранные. А у нас в колонии средний срок — где-то трешка, поэтому все мысли о том, как бы поскорее сдриснуть на свободу, при этом ничего для этого не делая…

В среду девятого ноября Григория снова вызвали на вахту. В кабинете Измаилова на этот раз, кроме него, были еще Пузин — замполит, или заместитель начальника по воспитательной работе, — и сам Болтнев — почему-то с майорскими погонами на кителе.

— Пиши заявление на перевод на семерку! — начал с порога Ильяс.

— Снова-здорово! — отреагировал от неожиданности Гриша.

— А куда нам тебя девать прикажешь? — продолжил Измаилов. — Я звонил в УСБ, и там мне подтвердили, что ты слил им Феруза, поэтому твое нахождение в лагере считаю небезопасным.

— Я же сказал, что ни от кого прятаться не собираюсь, тем более от вашего хваленого узбека, — резко ответил Тополев и от злости сжал кулаки. — Цирк какой-то тут устраиваете для меня! Вы поймите: после особиков и строгачей на семерке ваши калошные блатные из трешки для меня — как дети в песочнице. Я по понятиям любого из них разложу так, что он мне еще должен станет.

— Значит, разговор с блатными вывезти сможешь? — подключился к беседе начальник колонии.

— Запросто! — уверенно ответил Гриша.

— Они придут в барак. Их будет много. Будут угрожать тебе, предъявлять, — продолжил Болтнев.

— Ну, и что ты им ответишь? Что скажешь в свое оправдание? Скажи?! — настаивал на ответе начальник оперчасти.

— Это беспредметный разговор, — спокойно и с большим достоинством ответил Тополев. — «Кабы» да «кабы», придут — не придут. На зоне тот прав, кто в понятиях силен и у кого язык подвешен правильно. А за это меня даже ваш знакомый Руличев уважал и держал за равного, а не менее известный вам Джем поднатаскал в воровских законах и правилах так, что местным и во сне не привидится.

— А что это у тебя за ботинки такие не по форме? — вдруг перевел разговор в другую плоскость Болтнев.

— Такую зимнюю обувь выдают на семерке на складе, — пояснил Григорий.