Книга Искатель, 2006 № 11, страница 89 – Журнал «Искатель», Андрей Кожухов, Ян Разливинский, и др.

Гоша ничего не ответил и лишь ошарашенно смотрел на парня.

— Может, и не понимаешь — какая сейчас разница? Главное не в том, понимал или нет, главное в том, что делал.

— Рокса, сучонок, — с тоской выговорил наконец Гоша. — Пока вы по норам прячетесь, мы же…

— Пока мы воюем, у нас есть шанс, что мы будем жить! В грязи ли, в голоде ли, под страхом смерти — но будем! — зло оборвал его Рокса. Он не хотел говорить и тем более не хотел говорить долго. Он сделал свое дело, и теперь нужно было бежать. Поэтому в голосе, доселе спокойном, появились нотки раздражения. — А ты своей победой нам всем подписываешь смертный приговор, понял? Ты изменишь историю, а будет ли в новой место для меня, для Гайки, Вадима Мелкого, для всех, кто корячится тут? Я с десяти лет таскаю пушку, на мне шрамов — как у тебя волос на умной голове, у Вадика все родные полегли на этой войне. А ты хочешь все это зачеркнуть? И наши жизни, и то, через что мы прошли? Получается, что все это зря? И то, что мой отец умер в сорок, и то, что мой дед… Да что они — ты все поколения, что жили после появления «мешков», вычеркиваешь, всех, под корень. Я же не дурак, герой, я же соображаю.

— А про человечество ты не думал, гад? Не про тех, кто сгинет через лет триста-четыреста, а про тех, кто мог бы жить и через пять тысяч лет?

Рокса дернулся было, но взял себя в руки. Длинно сплюнул и утер губы.

— Ты мне высокие слова не говори, герой. Те, кто умер, — их уже нет, и я их не знаю. А те, кто будет после нас, — их еще нет. Какое мне дело до того, чего нет? Так что человечество — это те, кто сейчас и здесь. Те, кого я знаю. Кого я помню. А ты их хочешь убить. Я лучше всю жизнь — сколько мне осталось — от «мешков» бегать буду, понял, герой?

Он отшагнул назад, в зыбкую тень прохода.

— Так что для меня что ты, герой, что «мешок». Только «мешки» я убиваю, а тебя — не могу. Ты же все-таки человек. Я поэтому и вернулся, чтобы убедиться, что вы живы. Помирайте своей смертью. Прощай. И ты, Мотин, тоже прощай! — крикнул Рокса и подтолкнул Гайку.

Гоша завыл, затряс решетку, но они уже уходили, уходили безвозвратно, таяли в сумраке коридора, и не было такой силы — Гоша знал это, — которая заставила бы их вернуться.

22.

Гоша отпрянул от двери, словно его дернуло током, заметался, закружился по залу, пиная металлический хлам. А на Мотина, наоборот, навалилась апатия. Он отошел на несколько шагов в сторону и уселся под высокой стеной из переплетенных металлических и резиновых рук и ног, трубок, мятых голов и корпусов, такой несуразный, потерянный, НЕНУЖНЫЙ ЗДЕСЬ.

— Ну что, — произнес Мотин без торжества, — видишь? Не один я такой, когда говорил, что не нужно вмешиваться.

— Вижу, что много вас, — ответил Гоша, остервенело поддев пустую черепную коробку кибера. Коробка улетела далеко, ударилась о завал и загремела по полу. Вот и поговорили.

Несколько минут так и было: Мотин тихо сидел, а Гоша метался, кидался на стены, даже убежал опять к заваленному лазу, сунулся туда снова — словно за эти минуту каменная пробка вдруг исчезла.

Потом, немного успокоившись, вернулся к Мотину.

— Ну, — спросил требовательно, — что думаешь?

— Думаю, что случится быстрее: мы умрем без воды и еды, или вначале съедим друг друга, — исподлобья глядя на Гошу, попытался тихо пошутить Мотин. Сказал он это преувеличенно четко и негромко выговаривая слова — чтобы не дай бог дрогнул голос, проскочили истерические нотки. Мотин понимал, что ситуация безнадежна. Это только в кино в последний момент может примчаться кавалерия и всех спасти, а вот в жизни если амба наступает, то уже точно и без кавалерии. Но вот ведь какое дело: теперь — именно теперь — ему не хотелось ныть и обвинять. Да, Гоша был виноват, что втравил его в эту историю — и тем не менее… Порезал бы дома палец — простонал бы, пошипел. А сейчас Мотину не хотелось показывать свою слабость. Какой смысл портить истерикой последние часы?