Книга Искатель, 2006 № 12, страница 87 – Журнал «Искатель», Владимир Жуков, Светлана Ермолаева, и др.

Тот негромко, значительно говорил своему отроку Фоме (Фома сей нянчил самого Трибора, но все еще, по бедности господаря, ходил в отроках):

— Гляди, Фома! Я твой господин и благодетель. Ты мне хоть умри, а доставь добычу старикам моим. Жив останусь — сими тороками разбогатеем, избу тебе новую поставлю, тиуном сделаю. Не дай Бог убьют меня — старики тебя милостью не оставят. Куда идти знаешь. Ходи ночами, днем упрячься надежно и носа не высовывай.

Фома ткнулся в плечико господарю, взгромоздился на соловую смирную кобылу, тихонько чмокнул, и маленький обоз пропал в темноте.

Даниил тихонько кашлянул:

— Чего это ты, Трибор, торопишься добычу отправлять, да еще и ночью?

Трибор сломил веточку терновника, стал жевать ее. Долго молчал. Потом неохотно сказал:

— Большего мне, Даниил, в жизни не отвалится. Хоть это надо батьке доставить. А спешу я потому, что не сегодня-завтра все роды половецкие будут здесь. И Волки, и Лисицы, и Вороны, и Орлы. И такого нам, брате, сала за шкуру зальют — хорошо, кто жив останется. Уж я кипчаков знаю.

Даниил вспыхнул:

— Что ж ты, баклушка осиновая, князю-то не скажешь?

Трибор невесело осклабился:

— Не мое дело князю докладывать. Да он не хуже меня все знает.

— Что ж они, стервецы, пьют, гуляют?

— А куда спешить, помереть всегда успеем. А помирать, брате, придется. Думаю, к рассвету вся наволочь поганая сюда соберется. А что до князя моего, Всеволода — он вояка от Вышних. Ему на добычу наплевать, ему лишь бы подраться, все равно с кем. Да и любит он Игоря. В грош его не ставит, глумится порой, а любит. Так что помолись, брате. Ты, я вижу, Христа не шибко жалуешь, так хоть Перуну помолись.

Ранним утром не успели сполоснуть мятые рожи, как по лагерю пролетели дозорные:

— Пóзор, братие! Поганые близко.

Залаяли сотники, понеслись к княжеской палатке тысяцкие. Дружины быстро, без суеты разворачивались. Всеволод пронесся галопом вдоль порядка, оглушительно свистнул, заорал:

— Черепаху сотворить, черепаху!

Даниил поёжился:

— Черепаху, плохо дело.

Вой поспешно рыли ножами ямки для упора копий, плотно сдвигали обтянутые красной кожей щиты. Справа взвилась княжеская, зеленая с золотом, хоругвь с ликом архангела Гавриила, заблестели золоченые шеломы, зарделись алые плащи. Дружины загородились щитами, ощетинились копьями, застыли в напряженном молчании. Лучники, наложив стрелы, вытягивали шеи, примерялись стрелять меж щитов.

Задрожала земля, тяжко загудела от десятков тысяч копыт. В косом солнечном свете из сизого утреннего марева выкатились, бешено понеслись несчетные орды кипчаков, потрясали саблями, визжали, ревели свирепо. Мотались на стружиях лисьи, волчьи хвосты, трепыхались орлиные и сокольи крылья.

Побледнели самые отчаянные. Не было обычного стояния, ругани, перебранок. Не было поединков удальцов, половцы рассвирепели. Их было так много — казалось, все Дикое поле собралось сюда.

Первый удар был ужасен. Конная лава налетела на копья, смяла дружинников, полегла сама — мгновенно возник гигантский вал из бьющихся в агонии коней, раздавленных и искалеченных дружинников и половцев. В пять минут полегла вся черепаха, но дело свое сделала — приняла и ослабила первый страшный удар. Из-за ее крыльев вырвались конные, схлестнулись — пошла потеха. Русичи, преодолев первый испуг, мгновенно освирепели — от запаха крови, от сознания того, что этот бой — последний. Рубились отчаянно — ударами тяжелых мечей разваливали пополам легковооруженных кипчаков, вертелись как бесы в пестрой воющей каше.