Книга Рассказы 42. Цвета невидимки, страница 4 – Александра Разживина, Даниил Коряк, Дарья Жук, и др.

– Ну, что ты тянешь? Выкладывай, что боги послали.

Репка что-то забормотал, уставился в землю, видимо, решив, что ему позволено воровать чужое время не ложками, а ведрами. Хорошо хоть недоросток – он недоросток и есть, сильно тянуться не пришлось, как с иным здоровым бездельником; Саженец схватил его за ухо и дернул, чтобы была ослу наука:

– Если тебе чужое попало хоть в руки, хоть в голову, это возвращать надо! Ты на хозяйском хлебе живешь, хозяйский слуга тебя читать и писать учил, книги ты берешь из хозяйской книжницы и хозяйскую бумагу драгоценную мараешь. Все в тебе хозяйское, неблагодарный! А будешь сейчас упираться…

Мальчишка медленно, с неохотой достал из кармана дареную тетрадь и протянул ее с такой гримасой, будто его кто-то обворовывал. Обложка была вся запыленная. Уж не в грязи ли он ее валял? С этого паршивца станется.

– Вот так! Ну, что скалишься? Вези земляные яблоки на кухню. Быстро! И пса этого… А где он? – Саженец огляделся, хмурясь. Зверь как сквозь землю провалился. – Убежал блохастый! Если этот драный пес что-нибудь здесь учудит, я припомню, кого за это приласкать!

Больше обсуждать с этим безделягой было нечего, и Саженец заспешил в дом. Он всегда справедливо ругал работников за лень и нерасторопность, но и самне любил опаздывать, а тут, как назло, с ним едва не случилась новая задержка. В зале на первом этаже ему встретился капитан охраны, и, разумеется, этот невоспитанный пройдоха захотел узнать, что там нынче принесло вдохновение хлебодержцу, но Саженец ничего показывать не стал. Сначала новые стихи должен был увидеть и прочитать автор.

Хозяин в этот час как раз трудился в своем кабинете, на стук он ответил недовольным и очень занятым голосом:

– Саженец? Ты, что ли? Заходи!

Приказчик вошел, чувствуя себя отчего-то заранее виноватым. Хлебодержец в широкополом халате стоял у стола, важный и задумчивый. Одной рукой он упирался в смятые и вновь расправленные листы бумаги, другой – потирал пышные щеки, подчеркивавшие бездонную печаль в измученных глазах. Взгляд его был устремлен не в потолок, нет, а в небо, простершееся где-то далеко над потолком, крышей, домом.

– Так любил… потом… как водится… уронил… Не пишется при посторонних. – Хлебодержец нахмурился, оторвался от далекого неба, глянул на Саженца, сразу заметил протянутую тетрадь и ободрился, печаль в его глазах стала уже не такой бездонной. – О! Что же это я сегодня сочинил?

– Я не посмел смотреть, – сказал Саженец, передавая тетрадь. Хлебодержец тут же открыл последнюю из исчерканных страниц, принялся читать, качать головой.

– Пусть недостоин ни песен, ни слов, я в этом мире всего лишь крупица… ага… ага… вечно в полет устремляется птица… так… но невозможно уже возвратиться… Неплохо-неплохо! Вышло славно. Пожалуй, я сегодня чрезмерно лиричен.

– Вас это огорчает?

– Нет, нисколько. Знаешь, Саженец, в последнее время отчего-то слишком много складывалось про поля, пашни и прочие… прочие мелочи. Этот же стих довольно… аллего… аллегра… кхм… алегофричен… Отнеси переписчику, пусть добавит его в мой сборник.

Саженец с трепетом принял тетрадь, прижал ее к груди, стал раскланиваться, а хлебодержец, наконец, довольный плодами дневного труда, тяжело опустился в кресло и выдохнул:

– Славно я нынче поработал. Славно!