Книга Рассказы 39. Тени демиургов, страница 26 – Сергей Пономарев, Юлия Рей, Мария Юлюгина, и др.

Когда Поймен взялся за нее, ему показалось, что это не он открывает дверь, а дверь – его.

Искатель боялся заглянуть внутрь. Он смотрел на Имармени – бледную, безмятежную – пока его боги покидали свои клетки, уходя, убегая, улетая в открытую дверь.

Стук в дверь затмевали теперь другие звуки – Поймен слышал раскаты грома и свист яростного ветра, плеск волн и звон колоколов, густые голоса и хлопанье крыльев. Он набрался храбрости и посмотрел вперед. В безбрежном белом пространстве за дверью его создания становились богами без обмана – могучими гигантами, воплощениями стихий, столпами мира. Возвращались на свои места.

Поймен шагнул вслед за ними.

* * *

Пахнет штукатуркой, камином и мокрой собакой.

Поначалу кажется странным, что из окна льется зеленый свет. Но это попросту от того, что снаружи его оплел жадина-плющ.

Кажется странным, что на столе, возле блюдечка с земляничным вареньем, кто-то оставил пластилинового буйвола – словно без варенья тому не обойтись.

Странно, что кто-то сложил целую гору грибов в детскую ванночку. Что бамбуковые удочки стоят там же, где стояли всегда – за дверью.

«Что же в этом странного? Это ведь мой дом».

Услышав шаги хозяина, стучит хвостом по полу желтая, как цыпленок, собака. Прижимаясь к ногам, фыркает от табачного дыма: у краснокирпичного камина курит, уткнувшись в книгу, картограф и самый невероятный рассказчик; на плече его дремлет девушка с вышивкой в руках. Вышивает, конечно же, васильки.

Хозяин не беспокоит влюбленных. Он возвращает иглу на пластинку в патефоне, что стоит на подоконнике, и музыка льется в сад.

В саду пахнет яблоками, от воды веет холодом. По тропинке, пригибаясь так, чтоб не задеть кряжистые ветви, хозяин идет туда, где в воду садится солнце.

Травянистый берег, серое зеркало воды, светло-карие облака над горизонтом; а на отмели – мальки и кувшинки. Берег вдруг накрывают волны, как на море, – это моторка проплыла вдалеке, оставляя складки на серебристой ленте.

Перед самыми сумерками к нему возвращается тоска; он вспоминает свои утраты. Он точно знает: этот мир не беспечен, он вмещает в себя и печаль. Иногда – бесконечную.

Но это его дом. Он знает, как здесь устроено самое важное.

Он улавливает знакомые шаги, оборачивается. Ослепленный солнцем, не может разглядеть, кто идет к нему.

Но слышит, как она подпевает музыке.

И знает ее имя.

Запах скошенной травы, сена и росы. Вот, что осталось у сорокапятилетнего Карамира Крауча от детства. Еще остались оглушительные крики Ма и Мии, капающие с кончика носа слезы и удары сердца, ухающие в груди. С каждым годом становилось сложнее вспоминать запахи и забывать крики. Греза помогала.

– Давай застегну. – Бархатный голос жены вывел Крауча из задумчивости. Ее фарфоровые руки перехватили платиновую запонку, ловко защелкнули ее, потянулись к левому рукаву.

– Тебе бывает грустно без причины, Ребекка? – спросил Карамир. Подошел к панорамному окну их пентхауса, коснулся ладонью холодной глади стекла.

Внизу бушевал город, скалился на Крауча острыми клыками-небоскребами. Словно стеклянные сталагмиты, они вспарывали землю, тянули пики к вечно затянутому тучами, серо-песочному небу. Карамир чуть заметно сморщил нос: он терпеть не мог неловкие углы и всегда любил плавные линии. Ребекка была такой – сплошные изгибы, возвышенности и ложбинки – с волнами диких, черных, как ночь, кудрей.