Книга Рассказы 34. Тебя полюбила мгла, страница 15 – Александр Сордо, Антон Темхагин, Володя Злобин, и др.

– А ее и нет. – Костансия закатила глаза. – Таких, как твой отец, нельзя пускать в цивилизованный мир. Такие дикари не могут жить в мире. Они только разрушают.

Я начал терять терпение. Ладони потели кипятком.

– Да при чем здесь Саул! Я не он!

– Пока нет, – панна поджала губы, что я совсем недавно целовал, – но скоро им станешь.

Я как завороженный смотрел на Косту, шептавшую что-то ротмистру на ухо. Тот взмахнул рукой.

Звякнула скоба арбалета – краткий присвист – грудь обожгло. Чудилось, стальной шершень ужалил меня под ребро, а жало пробило насквозь да так и застряло внутри. Я покачнулся и рухнул в самую грязь, рыча от боли.

– За панну Диту, ублюдок, – выплюнул ротмистр.

Ишаки зачавкали по жиже, и чавканье это становилось все тише и тише. Из груди торчало жесткое темно-синее оперение.

А я лежал на спине и смотрел в черное, щедрое на слезы небо. Казалось, оно плачет по мне. Точно мать, которой я не знал, умывала мое горящее, поцарапанное лицо. Я не кричал, не корчился от боли, не порывался встать. Храпун торопил меня, тыкаясь мордой в сапог, но я продолжал лежать.

Торопиться было некуда.

Для меня во всем мире осталось только это скорбное небо.

Ночь лопнула гудом таборянского рожка.

– Вставай, хорек, – прозвучал гробовой голос где-то сверху, – пора домой.

* * *

Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.

– Сними руки, хорек, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.

Я отнял ладони от печки. На ней, начисто выбеленной, не осталось ни единого темного пятнышка.

– Вот это да, сынок, – хрипло хмыкнул отец. – Наконец-то ты стал таборянином.

Ты сразу родилась сломленной, Коста. Жалкой южачкой.

Но я выправлю тебя – ведь таков мой долг перед самим собой. Не важно где, не важно как, но я выслежу тебя и сделаю равной себе.

Вышколю, вышкурю, выдерну из этой хрупкой белокожей обертки настоящие чувства. Даю тебе слово баронова сына, слово Брегеля.

«Ничего-ничего, Коста», – выкипая от ненависти, подумал я, – «всем ведомо, что ложь лечится любовью».

А Брегель любит тебя.

Бардугин проснулся, как будто с похмелья. Соседи снова гуляли всю ночь. Он таких ненавидел: приедут на дачу раз в месяц, пробухают все выходные, оставят после себя мешки мусора и свалят на своих модных тачках – земля у них не ухожена, ничего не растет, ладно бы хоть участок облагораживали или стройку вели, но таких прельстить дачным отдыхом можно только через бутылку и пережаренное мясо. Мысль о шашлыках вызвала у Бардугина спазм в животе. Ему требовалось на воздух.

Он встал с кровати, натянул шорты и вышел на крыльцо. Шелест листвы и щебетание птиц разбавлял доносившийся издалека звук болгарки: где-то строили – это нормально. Бардугин машинально перевел взгляд на неогороженный участок по соседству: тачек не было, приспособления для шашлычной пьянки убраны – видимо, отчалили спозаранку. Значит, день будет спокойным. Бардугина немного отпустило, и он включился в свой обычный дачный режим.

Работа сегодня предстояла ответственная: нужно было закончить рыть яму под колодец, пока грунт на стенках не пересох. Участок всегда надо держать под контролем, иначе не заметишь, как хаос и разруха, словно грибок, расползутся не только на грядки, но и на всю твою жизнь.

Бардугин прошлепал за баню, где копал яму: ему легче думалось, когда он видел весь объем работ. Несколько секций деревянного штакетника с этой стороны участка он убрал, чтобы сподручнее было выгрузить бетонные кольца. Рядом с ними соседствовала посеревшая от солнца земляная насыпь.