Онлайн книга «Рассказы 28. Почём мечта поэта?»
|
– Все, что угодно, – промямлил он. – Хочу научиться… писать стихи. – Научиться писать стихи? Или стать поэтом? –прошелестел бесплотный голос. – А какая разница? – Умереть, царапая четверостишия в тетрадке, или попасть под обложку школьной хрестоматии? Работать помощником редактора или красиво жить на доходы от сборников? – Жить. – Он облизнул губы. – Под обложку хочу. Не хочу в тетрадке… – Это стоит дорого. Потребует времени. Можешь взять в рассрочку. – Сколько с меня?! – Первый взнос. Жизнь твоего отца. Потом дети. Чужие дети. – Жизнь… – Подросток покачнулся, оперся на витрину. – Я… все, что угодно. Они меня… Они меня разве поймут?! Всю жизнь, всю мою жизнь… смотрят свысока. Как на маленького. Как на тупого… Забирай! Забирай, к черту их всех! Его крик взорвался всхлипами. Подросток размахивал рукой с бутылочкой, будто швырялся деньгами и обещаниями. Глупый, маленький и пьяный, яне знал, что швыряюсь жизнями. Нынешний я глядел в это жуткое зеркало, прикусив до крови кулак. Слезы катились по моему лицу, сердце горело от боли и стыда. Как я мог… – Тебе придется делать выбор. От тебя его потребуют еще не раз. Готов ли ты идти… – …по головам? А что, они бы по моей не пошли?! Ха-ха, да это лучшая сделка с дьяволом! – Как скажешь. Зеркало заволокло туманом, подросток исчез. Я пошатнулся, схватился за плечо Палеева. Он ядовито засмеялся, презрительно сбросив мою руку. Пришлось опереться на витрину. Ноги не держали. Значит, вот как все было… Я знал, чем кончится эта сцена. Подросток проваляется в лихорадке еще две недели, но выживет. Потом поседевшая мать покажет ему могилу отца, подросток разрыдается и пообещает, что выкинет всю эту магическую дурь и возьмется за ум. И даже – пусть и позже, еще не скоро, – начнет показывать ей свои стихи. Палеев гладил зеркало, в котором крутился затейливый калейдоскоп картинок. – Чтобы поймать тебя на крючок, нужно было насобирать полный бутылек поэзии. Дефицитный товар. Потому-то я и охотился за теми детьми. Талант собирал Магазин, а дети… Вот они. – Он кивнул на витрину. – Подожди, но Сэр говорил, что видел пузырек… – А, – махнул рукой Палеев. – Семь лет назад у одного пожилого лауреата-всего-на-свете обнаружили рак. Он продал свой талант в обмен на излечение. Ведет семинары, отбирает антологии, вручал тебе премию. Помнишь его? Я вспомнил улыбчивого старика, убеленного сединами. Его крепкое рукопожатие и твердый голос. Как заискивали перед ним молодые поэты и робел в свете софитов я сам. И правда – мы видели его на семинарах, премиях и презентациях, но написал ли он за семь лет хоть одну новую строчку? Палеев позвал меня опять. Туман рассеялся. В зеркале возникла новая сцена. «Лихолетье». Все чокаются бокалами, празднуя выход сборника Гвоздева в «Крыльях Вечности». Герман впервые в жизни угощает всех. Стол уляпан пролитыми коктейлями, сухими комками валяются салфетки, на тарелках кривоватые башенки из гренок, соусники и парочка досок с какой-то еще закуской. Все смеются и кричат, Сэр поглаживает бороду, а Герман ежеминутно лезет обниматься к Мании – он пьян и сентиментален, так не одним же трамваям признаваться в любви? Леон Рудский на другом конце стола молча катает по стойке стакан. Все уже напились, невнятно рассказывают пошлые анекдоты и истории то ли о творческих победах, то ли о любовных похождениях. Рудский не в настроении, он топит вечер в пене седьмого стаута, после которого едва стоит на ногах. |