Книга Рассказы 27. Светлые начала, страница 49 – Алексей Коробков, Татьяна Леванова, Анна Бурденко, и др.

– Мила, не надо! – упрашивал ее Даня. Одной рукой он тянулся к ней, другой стучал по стене.

– Убери! Убери их! – простонал Роберт.

– Не буду. Ты ведь сам их позвал? Сам принес сына в жертву, потому что желал силы и власти, но без риска для себя? Магия – это болезнь. Пора бы тебе познакомиться с ней поближе.

– Мила, прекрати! – пыталась успокоить Лиля. – Пожалуйста.

Руки Дани колотили по стене, комнату трясло, по дверному косяку поползла трещина. Да они же поубивают друг друга! Лиля едва ли не бегом вернулась в комнату. Где же, да где же… От вскрикнула от грохота и побежала обратно, зажав в одной руке ежедневник с ручкой, а в другой – синий фломастер.

Оказалось, из-за Даниной магии рухнула дверь. Аквамариновые полосы Милы дрожали, крошились и рассыпались на три цвета, желтые точки стали размером с монету, расширяли царапины до серьезных ран. Лиля подсунула больным лекарство и, хрипя от нервного напряжения, прошептала:

– Справедливость.

У Милы среди каракуль в ежедневнике проступил меч, вогнанный в землю. Царапины, повинуясь ее воле, затянулись. За неимением альбома Даня изрисовал обои. По одну сторону нарисованной двери Роберт с вещами, по другую – Даня с мамой. Лиля плакала, зажав губы ладонью.

– Уходи. Забирай вещи и уходи.

Роберт, отмахиваясь от остатков аквамариновых царапин и неразборчиво бормоча, скрылся в спальне. Загремели вешалки.

– Закончим на позитивной ноте, да, дорогие мои? – Лиля их очень любила. Боялась, но любила. Она долго не могла найти ту самую позитивную ноту, наблюдая, как пальцы Милы беспокойно скребли то кожу на руках, то щеки, то обивку дивана, пока Даня не взял ее руку в свою. – Спасение.

Через несколько секунд на стене красовался рисунок альбома с фломастером.

Любовь. Я всегда хорошо знала, что это такое, я росла, любя и чувствуя себя любимой. Любовь родителей похожа на негаснущий огонь в алькове – она всегда будет там, где я ожидаю поддержку и утешение. Маму звали Яснолика, мы с сестрой поделили ее имя. Я Ясна, а она Лика. Любовь сестры – тепло ее спины в нашей сиротской кровати, крепкая маленькая рука, всегда вместе, везде. Любовь подруг, учителей, добрых людей – злых я встречала не часто и в их симпатиях не нуждалась. Любовь мира ко мне и моя любовь к миру.

Я никогда не сомневалась, что пойду в светлые, как и мои родители, конечно рука об руку с сестрой и любимым, кто бы он ни был. Иначе и быть не могло. Я создана любить и быть любимой безусловно, не нуждаясь в доказательствах и оценке. Может, это слишком просто, нет пресловутого выбора – но меня все устраивает. И хотя Серые сестры учили нас не зарекаться ни от какой из сторон, каюсь, в детстве я была маленьким снобом.

В родительском зале, в час перед сном, когда альков наших родителей сиял так нежно, я слышала их голоса и ощущала их любовь, и наши с сестрой руки соприкасались на негасимой свече. Я никогда не смотрела назад, на темную половину зала, где среди обсидиановых зеркал лежали на теплом полу дети темных. Их поза, их внезапная слабость, желание согреться в этот час вызывали у меня чувство неловкости.

То ли дело наши альковы, заостренными арками уходящие к небу, стекло и мрамор. Как я любила нашу часть зала, ангельское далекое пение, отсвет негаснущего огня на лицах друзей. А вот Лика оглядывалась на темных часто.