Книга Рассказы 25. Гипотеза мироздания, страница 38 – Ольга Цветкова, Журнал «Рассказы»

А еще заставляла приподнимать руки, ноги или слегка кашлять. Никогда не думал, что эти простые движения могут причинять столько мучений, но Людмила Петровна уверяла, что это необходимо, и все время называла меня героем. Хотя я совершенно не чувствовал себя таковым. Мне было настолько плохо, что я даже не заметил, как сняли гипс.

Стало немного легче, когда вынули трубки. Боль в груди еще не позволяла сделать глубокий вдох, но это все лучше, чем чувствовать себя рыбой, проглотившей крючок. Теперь ко мне маму пускали намного чаще, и она долго сидела рядом, читала вслух или рассказывала что-нибудь забавное. Я заметил, что круговорот вокруг меня потихоньку начал стихать. Врачи уже не так часто рассматривали показания приборов, уколов стало меньше, а Людмила Петровна реже заходила в палату, объяснив маме, какие упражнения я должен выполнять. Несмотря на усталый вид, с каждым днем глаза этой немолодой женщины излучали все больше удовлетворения. Пока не случилась беда.

Но узнаю я об этом намного позже. Тогда же дела шли явно в благоприятном для всех направлении, и через пару недель после того, как я очнулся, ко мне пришел фоторепортер. Я уже вставал с кровати и делал несколько шагов по палате, хоть и с трудом. А еще надувал воздушные шарики. Это тоже было задание Людмилы Петровны. Журналист шепотом поздоровался и сфотографировал меня вместе с шариком. Затем с Людмилой Петровной. Затем с группой врачей и Людмилой Петровной. С мамой, группой врачей и Людмилой Петровной. А после нудно расспрашивал, как я себя чувствую, чем любил заниматься в школе, что мечтаю сделать в первую очередь, когда поправлюсь, и все в таком роде. Когда репортер ушел, я долго чистил зубы, а затем сразу уснул.

Так пролетел месяц. И вот наступила моя последняя неделя в больнице. Врачи находились в приподнятом настроении и будто бы ждали чего-то важного, как вдруг Людмила Петровна резко изменилась. Эта всегда разговорчивая женщина неожиданно стала замкнутой и молчаливой. Пусть при встрече со мной она и пыталась по-прежнему быть приветливой, но я видел, как часто теперь губы Людмилы Петровны сжимаются в тонкую, напряженную полоску. И мне снова стало страшно.

В конце концов я спросил маму, в чем дело. Но она уверила, что все в порядке и никаких причин для беспокойства нет.

«Наоборот, все просто великолепно!»

Ответ озадачил меня, но я решил больше не касаться этой темы.

А вскоре меня выписали. Все произошло тихо и буднично. Людмила Петровна сказала, что я на удивление крепкий мальчик и поправился быстрее, чем ожидалось. После утреннего осмотра мама с врачами куда-то надолго ушла, а я сидел в палате и чувствовал, как легкая дрожь пробегает по всему телу. Ведь это так здорово, наконец-то вернуться домой! Я даже не обращал внимания на молоточки, которые стучали в голове. Они звучали редко и не доставляли мне особого беспокойства. Эти тихие, глухие удары я стал слышать еще раньше. И почему-то совершенно этому не удивился. Словно они стучали в моей голове с самого рождения.

Когда все было готово, Людмила Петровна обняла меня за плечи, прижала к себе и срывающимся голосом пожелала крепкого здоровья. Затем добавила, что мы еще обязательно встретимся. «Будет необходимо… – объяснила она, – некоторое время контролировать твое состояние». И взяла с меня слово, что я буду делать все, что скажет мама. А я прижался к ее маленькому сухому телу и загадал, что больше никогда не попаду в больницу. Затем мне тискали ладонь другие врачи и медсестры и наперебой говорили всякие банальности, но я их почти не слушал. Я нестерпимо хотел домой. И, кстати, я до сих пор не знал, что со мной сделали. А спросить прямо не хватало духу.