Книга Рассказы 20. Ужастики для взрослых, страница 26 – Дарья Сницарь, Николай Романов, Екатерина Весёлая, и др.

– Это все равно была ваша вина.

– Я знаю! – прокричал Егор, дрожа теперь уже от ярости, а не от страха. – Просто подумай – на секунду пойми это! – что, если ты должен наказывать не нас? Что, если мы не виноваты в том, кем стали? Что, если мы такие же жертвы, как и ты?!

– Вспомни, что вы сделали. Вспомни, что случилось со мной, – проскрежетал я ему в лицо. – Подумай сам: мне стало бы легче, если бы я узнал, что вы прячете от меня синяки? Я мог бы вас простить? Когда вы тыкали меня в лицо шваброй, прижигали окурком кожу? Когда я горел и задыхался здесь – меня бы спасло откровение, что Тасю насиловал сторож? Подумай, что вы сделали с ребенком. Для этого нет оправданий. Даже если бы меня оттуда вытащили – ты думаешь, я не убил бы вас рано или поздно? Думаешь, твои объяснения помешали бы обиженному ребенку встать ночью с кровати и проткнуть тебе горло ножницами?

– Но ты же больше не ребенок.

– Да. Я чудовище, в которое вы меня превратили. Чудовище, которое я видел в кошмарах и которое теперь видишь ты. Вас тоже сделали монстрами люди, которых что-то когда-то тоже заставило стать монстрами. Искать виноватых можно до бесконечности.

– А если… прервать эту цепочку?

– Ты требуешь от меня то, чего не сумел сам?

– Да. Вдруг хотя бы ты сможешь остаться человеком?

– Я уже не смог. Как видишь.

Минута густой и затхлой тишины длилась невыносимо долго. Я никуда не торопился. Мой старый мучитель, видимо, тоже. Наконец сквозь наше мрачное безмолвие прорезался всхлип.

– Значит, пора. – Егор вытер слезу, сглотнул и с дрожью выдавил: – Скажи, Леша… А умирать очень страшно?

– Кому как. Лично мне было – почти так же страшно, как и жить.

Нити сошлись. Встали на место все части картинки, сбылось все, ради чего я бродил годами по незнакомым коридорам, силясь вспомнить и забывая снова. Тупая, едкая жажда бессмысленной мести, приковавшая меня к этим стенам, растворилась, как дым на ветру. Приют отпустил меня – теперь я мог умереть. Вслед за Егором, чья шея переломилась от хлесткого удара черной лапой в острый кадык.

Я глянул в зеркало. Из темноты на меня смотрели два алых уголька, точно сигареты. Направил туда фонарик Егора – у тени нарисовались ветвистые рога и сотня треугольных зубов, клацающих друг о друга, точно острые осколки кафеля. И с каждой секундой эта рогатая тень становилась все бледнее.

Татьяна смотрела на звонивший сотовый. С экрана ей чуть заметно улыбался высокий худощавый старик с раскосыми глазами, редкими длинными волосами и клинообразной бородкой.

В приоткрытое окно проник сентябрьский сквознячок, он исподволь выстудил комнату, напомнив о малой родине. Настойчивая трель мобильника не смолкала.

Вчера курьер всучил Татьяне бандероль, переданную по отцовской просьбе. Фирменный конверт службы доставки, покоившийся на журнальном столике, вызывал странное чувство, точно древний ритуальный клинок завернули в подарочную упаковку.

– Да. – Татьяна приняла входящий. – Говори по-русски. – Она поморщилась и кивнула, точно собеседник мог ее видеть.

– Я помню. – Татьяна встала, не отнимая телефон от уха, прошла на кухню, периодически поддакивая в трубку. – Да, получила. – В голосе девушки звучали нотки раздражения. – Не передумала. Пока.

Она завершила звонок, вынула из холодильника графин с апельсиновым соком, выжатым накануне, наполнила стакан. Сделала несколько глотков. Прохладный напиток с мякотью показался горьким и невкусным.