Книга Рассказы 17. Запечатанный мир, страница 39 – Олег Савощик, Ольга Кузьмина, Ольга Рэд, и др.

– Федор Михайлович, прибор у вас с собой?

* * *

Второй гэбист, что помоложе, сел за руль, и это непривычное зрелище отозвалось у Федора Михайловича противным зудом между ребрами. Дело в старомодности или у КГБ свои причины сомневаться в беспилотниках?

Самого Федора усадили на заднем сидении рядом с полковником Вороховым. Тот предпочел ограничиться лишь фамилией, а имя-отчество Федор Михайлович в удостоверении прочесть не успел.

– Мне нужно позвонить, – повторил он в третий раз.

Полковник задумчиво крутил в руках черную коробочку с короткой трубкой из белого пластика. Прибор выглядел как примитивный алкотестер.

– Нет.

– Мне нужно, – с нажимом добавил Федор. – Мое руководство заинтересуется, куда я пропал. Поймите, я всего лишь региональный менеджер…

Ворохов демонстративно зевнул. Молодой сосредоточенно вел машину.

– Хорошо. – Федор Михайлович облизнул губы, подбирая слова. Теребил края лежавшей на коленях сумки с ноутбуком. – У меня есть права. И адвокат. Я могу позвонить адвокату?

– Нет.

Полковнику надоело разглядывать прибор, и он спрятал его во внутренний карман пиджака.

– Куда едем хоть, расскажете? – спросил Федор без всякой надежды.

Ворохов посмотрел ему в глаза.

– Где вы их берете?

– Кого?

– Таланты.

Федор Михайлович отвернулся к окну. Если на его вопросы не хотят отвечать, он тоже не будет. Ворохов будто и не ждал ответа, продолжил, рассуждая:

– Да и что это вообще такое – талант? Меня воспитывали, что нужно трудиться, не отлынивать, ставить перед собой задачи, и тогда нет ничего невозможного. А талантом или прикрываются самые удачливые, или оправдываются лентяи.

Федор Михайлович помолчал немного. Сказал:

– Талант – это способность сказать или выразить хорошо там, где бездарность скажет и выразит дурно.

– Завернул, ты, конечно, менеджер, – впервые заговорил водитель. Голос его был низкий, приятный. С таким голосом атмосферные аудиокниги записывать, а не людей в неизвестном направлении увозить.

– Это не я. Это Достоевский.

– Вот, кстати, тезка ваш, – сказал Ворохов. – Все говорят: «‎талант, талант»! А меня еще со школы от него воротит.

Федор Михайлович не ответил. Дальше ехали молча.

Водитель хорошо держался в потоке беспилотников. Ехали без мигалки и спецсигналов. Машина, как успел заметить Федор Михайлович, была совершенно обычной: не слишком дорогой, не самой дешевой, в меру грязной, с неприметными номерами.

И обычность эта, контрастируя с представлениями Федора Михайловича о Госбезопасности, навевала смутную тоску, усиливала зуд под ребрами.

Когда они выехали на проспект, Федор уже догадывался, куда его везут, хоть сердцем и надеялся ошибиться.

Мимо здания КГБ, его бельведера и коринфских колонн ежечасно сплошным потоком проезжают тысячи машин и прогуливаются тысячи пешеходов. Видят лишь фасад. Когда-то его архитектура определила внешний вид всего проспекта.

Попасть во внутренний двор Комитета, к двухэтажному СИЗО, суждено немногим, еще меньше тех, кто приходит сюда по своей воле.

Круглое, ничем с виду не примечательное здание, которое невозможно рассмотреть с улицы, построено по планировке «паноптикум», как большинство тюрем в Штатах, и этим заслужило народное прозвище «‎Американка».

Вывалившись из машины, Федор Михайлович почувствовал предательскую слабость в ногах. С каждым шагом тело его становилось все тяжелее и тяжелее, и колени подгибались под этой ношей. Перед самой дверью молодому гэбисту пришлось даже поддержать его за локоть.