Книга Рассказы 11. Изнанка сущего, страница 5 – Иван Русских, Иван Кротов, Дарья Странник, и др.

– Ладно, как хочешь. Пойду сделаю какао.

Зазвонил телефон, и обида спорхнула с маминого лица, как легкомысленная бабочка. Звонки – это разговоры, а разговоры – это поток, уносящий далеко-далеко от проблем, обязанностей и грусти. Мама больше всего на свете любила телефонные звонки.

Из гостиной донеслось бодрое: «Да, слушаю вас!», потом повторилось эхом: «Да», а затем голос стих, будто провалился куда-то.

Уля вытянула шею, прислушиваясь. Внутри красной канарейкой затрепыхалось беспокойство. Если бы звонила тетя Юля, мама уже покатывалась бы со смеху. Если бы звонила тетя Лара, сочувственно вздыхала – от той уходил муж.

Мама молчала.

Значит, звонил папа.

«Странно все это, – подумала Уля, подперев щеку кулаком. – Бабушку тоже бросил папа, еще до ее рождения. Почему же она не смогла воспитать сына так, чтобы он стал нормальным и никого не бросал? Бабушке-то еще повезло, у нее был Он. А мы с мамой – одни-одинешеньки».

Бабушка так и не сказала, как Его звали. Уля знала лишь, что Он приходился бабушке дядей и крестным отцом, и она очень Его любила. Умер нестарым, при жизни рисовал картинки и разводил красных канареек – их, в основном, и изображал. Всякий раз, встречая такую птичку Внутри, бабушка надеялась, что канарейка приведет ее к Нему.

– Ради Него я и хожу Внутрь, – призналась однажды бабушка. – Как глаз потеряла на пятидесятом году жизни да узнала от добрых людей про врата, про тот мир, так и хожу. Только вот ни разу Его не встретила. Думаю, неужто в туман ушел? Да все надеюсь, что нет. Раньше ждала у туманной границы, вдруг появится. Не появился. Тогда стала понемножку вглубь продвигаться, звать… – бабушка замялась. – Да там, в тумане-то, живым не место.

– А что там? – спросила Уля, и бабушка шикнула на нее в ответ.

– …Уля. – В комнату заглянула мама. Лицо походило на перламутр – блестело и отдавало зеленцой. – Папа звонил.

– Я догадалась. – Уля дернула плечами. Хотела добавить: «Ты всегда после его звонков похожа на кикимору», но не стала.

Мама села на край дивана, впилась руками в колени и вдруг заплакала.

– Мам, ты чего? – всполошилась Уля. – Он тебя обидел, мам?

– Ба-бабушка умерла, – сквозь всхлипы выговорила мама.

Улю окатило жаром, а следом холодом. Мама рванулась к ней и прижала к груди.

– Доченька, я с тобой. Мама с тобой. Господи, что же я…гадости всякие про нее думала. Прости меня, Господи! А она ведь хорошая была, баба Аля, – бормотала мама.

Уля погладила ее по волосам и поцеловала в затылок. Мягкая подушечка волос пахла клубникой. Мама-мама, подумалось Уле, какая же ты девочка.

– Ты поплачь, детка. Поплачь. – Мама вздрагивала от рыданий.

Уле не хотелось плакать. Ей хотелось, чтобы поскорее наступила ночь. Смерть – это, конечно, грустно. Но когда знаешь, что на ней все не заканчивается, жить определенно становится легче.

Да вот захочет ли бабушка повидаться Внутри?

Не уйдет ли в туман, не попрощавшись?

Уля забеспокоилась.

– Бабушка, а почему я тебя не вижу? Там, в другом мире, – как-то раз поинтересовалась Уля. – Ты больше не ходишь Внутрь?

Бабушка заплетала ей косы и, услышав вопрос, потянула за волосы чуть сильнее. Уля айкнула.

– Любопытной Варваре нос оторвали, – проворчала бабушка. – Там, где я хожу, тебе покамест делать нечего. Играйся себе на полянке.