Книга Рассказы 11. Изнанка сущего, страница 4 – Иван Русских, Иван Кротов, Дарья Странник, и др.

Когда настала пора возвращаться, в сердце шевельнулся протест: не хочу, не надо, вот бы остаться тут. Несправедливо: у других здесь вечность, а у нее – капелька на донышке. Кровавая метка вовсю зудела на ноге, пульсировала и звала Наружу. Уля прикоснулась к царапине и открыла глаза.

В комнате висели духота и серость. Рассвет только-только заявлял о своих правах. Уля откинула одеяло и посмотрела на ноги. Тонкие, бледные. Словно у мертвеца. Бабушка так о них и говорила: мертвые.

– Эта часть тебя умерла. А значит, ты можешь ходить Внутрь. Как я. Твои ноги – твои врата.

Поднеся указательный палец к морщинистому желтоватому лицу, бабушка оттянула левое веко и постучала по глазу. Цок-цок.

– А вот – мои.

Это случилось во время третьей встречи Ули и бабушки. А первая как-то сразу не задалась. Бабушка, папина мама, посмотрела на Улю с порога комнаты, тяжело выдохнула: «О-хо» и ушла, шурша многослойной пестрой одеждой.

Мама на скорую руку соврала, дрогнув голосом: «Это баба Аля куклу забыла. Она куклу возьмет и снова придет». Потом убежала в магазин, купила куклу и, даря, сказала: «Вот, баба Аля просила передать. Ей вдруг плохо стало. Что поделать, возраст и… – мама все-таки сердилась на бабушку – …жуткое ожирение».

Уля повертела куклу, вздохнула беззвучно и отложила в сторонку. Зачем мама так торопилась, лучше бы подольше повыбирала. Вон у куклы губы какие тонкие, будто злится, а если раздвинуть волосы – видна лысина.

Вторая встреча с бабушкой состоялась месяц спустя и прошла, в общем-то, неплохо. Уля успела разглядеть лицо, словно вылепленное из желтой глины, усики над верхней губой и серые глаза, густо подведенные черным. Левый глаз был мутный, косящий. Неживой. Если долго в него смотреть, начинали бегать мурашки. От бабушки пахло дымом, древесиной и по́том, будто она весь день колола дрова у костра, и ее густой, какой-то мужицкий дух совсем не сочетался с пышной лиловой юбкой и шалью в пионах. Папина мама отличалась от всех, кого Уля видела за свою восьмилетнюю жизнь. И это было здорово.

Никаких игрушек бабушка тогда не принесла, зато подарила Уле картинку с красной птичкой и сказала, что это талисман на удачу. Уходя, пробормотала – то ли маме, то ли в пустоту: «Она похожа на него. Немножко. Подбородком и лбом». Мама удивилась: «На Витю?». Бабушка издала звук «пфф» и хлопнула дверью.

Во время третьей встречи, отправив маму в магазин за пирожными, бабушка склонилась над Улей низко-низко, окружила мужицким запахом и все рассказала. И про Внутрь, и про врата, и про красную канарейку. И даже немного про Него.

С тех пор бабушка приходила каждое воскресенье. Вот и сегодня должна была.

Покончив с завтраком, Уля подъехала на коляске к окну и принялась ждать.

– Может, погуляем? – Мама облокотилась о подоконник.

– Бабушка придет, с ней и погуляем.

– Да вы с ней вечно в комнате сидите, как сычи. – Уля чувствовала, что от мамы холодными волнами исходит ревность.

Конечно, она-то всю жизнь положила. А эта старуха со стеклянным глазом явилась на готовенькое. Восемь лет знать не знала про внучку, а теперь, гляньте, повадилась. Где тебя носило, бабка, когда я тут с младенчиком колупалась? Где носило, когда у Ульяны ноги отнялись? Чего приходишь и воруешь любовь, которая причитается мне, только мне? Все эти мысли промелькнули у мамы на лице – мелькали они и в разговорах с подругами – но вслух она сказала: