Книга Рассказы 5. Обратная сторона, страница 36 – Мара Гааг, Ольга Красова, Вера Сорокина, и др.

Такие скоморошества очень любил Испанец. Зрительствовал в первых рядах, оскалисто хихикал, по-шакальи протяжно и тонкоголосо, и всегда швырял горсть монет на импровизированный манеж. В одной из сценок обряженную в красный, как у него, плащ куклу заделали королем и усадили на трон. «Испанец-монарх» обезглавливал свою свиту, миловал преступников и лобызал придворных дам. Или вот еще сюжет: наши с ним кукольные копии, отплясывая шутовские коленца на эшафоте, рубили друг дружке головы, которые тут же подпрыгивали вверх, возвращаясь на свои законные места. «Мы с испанцем» снова и снова, поочередно или за раз, отсекали друг другу головы, те снова отскакивали от мостков и запрыгивали обратно, иногда ошибаясь телами – его голомозый кумпол пристраивался к «моей» шее, а мой, белобрысый, вестимо, к «его». И покамест ни один кукольник не набрался духу определить в своем спектакле, кому из нас двоих уготовано сделаться победителем. Кто-то страшился разгневать и без того вспыльчивого зазнайку Испанца, кто-то мне робел не угодить.

Мне же эти глумливые бурлески быстро наскучили, посему я больше праздно шатался по ярмарке без всякого резона. Шатался, зачумленный навязчивыми мыслями о единственной в мире женщине-палачке, о единственной женщине, разрубившей топором мое прежде покойное существование. Рвануться из пучины томительных любовных грез меня заставил заливистый, чуть басовитый, нарастающий смех. Такой заразительный, такой распашной, без жеманных хохотков или, напротив, вульгарных взвизгов, свободный и позывной девичий смех.

Я пошел, помчался на этот смех, ноги сами побежали, руки сами растолкали попадавшихся навстречу зевак. Опасался, что если замешкаюсь, заплутаюсь, смех этот оборвется, и больше никогда я этого чарованья не услышу. А смех этот то стихал, то тут же заново подхватывался, взвивался, заглушая все остальные звуки – людской гомон, музыку, все прочее ярморочное разноголосье.

Здоровущий мужик в женском крестьянском сарафане, с фальшивой пеньковой косой на голове, манерно выпятив такие же фальшивые груди, басовито зазывал народ, предлагая всем желающим «четвероваться по-русски». Он размахивал деревянным топором, щупал свой массивный «бюст», отгонял растрепавшейся косой назойливую мошкару, выкрикивая невпопад смачные русские слова. Дети висли на нем, дергали за косу, молотили маленькими кулачками накладные выпуклости и недружным хором визжали: «Льюбаса!». «Льюбаса» в притворном гневе раздувал щеки, топал ногами и грозил деревянным топором – ребятня валилась со смеху. А вместе с ними стоящая рядышком настоящая Любаша. Подбоченившись, она широкорото хохотала, разухабисто и длинно, утирая щедро бегущие от смеха слезы. Дети не узнавали настоящую Любашу – в пестрой косынке, льняной с вышивкой блузе и длинной домотканой юбке – она ничуть не напоминала смурную и матерую «царицу эшафота».

Оглядывая Любаву с головы до пят, я тщился отыскать в ней хоть какой-то изъянец, хоть что-то неладное, брыдкое, но лишь крепчало мое преклонение перед нею – перед ее грубоватой, первобытной женской силой и бесхитростной, сытой красотой.

Решился было подойти ближе, как навернулся взглядом на знакомую препротивную рожу. Испанец, приметив в моих глазах влюбленную дурнину, ощерился гаденькой улыбкой и прижался сзади к Любаше почти что вплотную. Я, распихивая толпу, пробирался к ним. Испанец, не сводя с меня глаз, гнусным своим голосом пропищал Любаше на ухо какое-то, видать, похабство. Я не успел углядеть со стороны Любаши ни рывка, ни маха, ни другого действия – но тотчас Испанец хлобыстнулся оземь, растянувшись на брюхе.