Книга Рассказы 3. Степень безумия, страница 17 – Яков Пешин, Аргос Бигбаев, Лев Протасов, и др.

Прежде чем его начнут искать, пройдет весь день. Вернется с работы мать, которая от отца узнает, что «больной» Андрей ушел гулять без разрешения. В девять вечера она забеспокоится. В одиннадцать позвонит в полицию.

Опрос ничего не даст, камера не зафиксирует Андрея выходящим из подъезда, будет проведен обыск во всех квартирах, в первую очередь – в квартире семьи пропавшего.

Но полицейские не найдут ничего, кроме кучи хлама под старым «чебурашкой», в котором будет обнаружен телефон мальчика с включенным фонариком. Последний исходящий – пропавшему другу.

И смс с номера уже год числящегося пропавшим Тихона Степанова.

Хлам душит. И только потом ест.

Строфы ложились на листок нервные и неровные: буквы прыгали, строчки шатались пьяными, не умея держать строй. Так сверху выглядит парад пацанвы на курсах НВП. Миша перечитал и грубо, продавливая бумагу практически насквозь, зачеркнул все написанное сегодня. Не то. Но досада быстро сменилась успокоением. Мише одновременно хотелось и не хотелось дописать сонет, строфы которого давались ему с таким трудом.

Многочисленные чучела зайцев и лис пустыми и всевидящими глазами наблюдали за хозяином со стен.

Странно, он ведь никогда не писал стихов, даже не знал, что умеет. Теперь же Миша исправно садился каждое утро за стол и два часа, до будильника, выдавливал из себя новую строчку. Иногда ему не удавалась рифма, но чаще Мише казалось, что он упускает что-то существенное. За раз у него получалось написать не больше строфы, однако похвастаться новой строчкой можно было не каждую неделю. Иногда затишье длилось месяцами. Незадачливый поэт брал новый блокнот, куда переписывал уже сложенные строки, и, вырывая исчерканные листы один за другим, усердно старался приумножить свое богатство.

Сонет Миша не показывал никому. Да и кому было показать? Продавщице из ларька под домом? Безумной тете Маше, живущей этажом выше с сотней кошек, которую он считал единственно нормальной в этом молчаливом доме?

«Дом или домовина? – задумался Миша. Бабушка из Белоруссии, которую он практически не помнил, называла гробы «домовинами». – Почему запоминаются такие глупости, а что-то по-настоящему важное ускользает? Или это, наоборот, и есть важное? В любом случае, если лежишь в гробу, то терять все равно уже нечего».

И тетя Маша нравилась ему тем, что жила вволю. Нет, ее терзало собственное безумие, навязчивые страхи, но на людях она, по крайней мере, не позволяла себе этой высокомерной серьезности. Сам Миша, завидуя ее свободе, не мог до конца отказаться от привычного уклада.

Он посмотрел на часы и решил не досиживать последние сорок секунд. Сгреб бумаги, прошел на кухню, где выпил стакан воды и, заглянув по дороге в сортир, направился в кабинет. Все это время за ним наблюдали стеклянные глаза – голубые лисьи и серые заячьи. Лисы и зайцы стояли попарно, замерев в одинаковых позах на многочисленных полках в каждой комнате, санузле и даже на балконе. Место на стенах катастрофически заканчивалось, но Миша старался об этом не думать.

В кабинете звериный дух, перемешанный с вонью бальзамирующих растворов, только усиливался. Мускусный животный запах, острые химические отдушки и травяно-сенной аромат создавали здесь особенную, почти колдовскую атмосферу. Десятки взглядов следили за каждым Мишиным движением, но он уже привык к этому.