Книга Рассказы. Темнее ночи, страница 91 – Андрей Миля, Володя Злобин, Ольга Цветкова, и др.

– Вы говорили, что я опустею. Что это значит?

– Трудно сказать наверняка. Может быть вы останетесь живы, а может исчезнете. Но все ваши жизненные силы, талант, здоровье, обаяние – всё достанется ему. Вы плохо закончите, дорогой мой.

Оставшись один, я открыл бутылку «Жигулёвского», но пить не стал. Двойник отнимает жизнь, и моя склонность к спиртному – ещё один шаг к саморазрушению. Я мысленно поклялся, что больше ни в чём не уступлю Роберту, буду сопротивляться до конца. До его конца.

Время до назначенной даты тянулось нестерпимо медленно. Я совершенно не мог сосредоточиться на работе, однако продолжал принимать заказы, чтоб не возникли подозрения. Несколько клиентов даже пожаловались на меня за некачественный ремонт.

Когда наступил первый четверг апреля, сильно испортилась погода. Порывистый ветер потрепал деревья и развешенное во дворах бельё. Затем выпал град. Я сидел в мастерской и, пытаясь отвлечься от мрачных предчувствий, слушал радио. Передавали репортаж о проходящем в Тбилиси Чемпионату СССР по вольной борьбе, затем концерт Рахманинова; в новостях говорили о громком судебном процессе в Чехословакии – там пятерых партийных функционеров обвиняли в антигосударственной деятельности и в поддержке буржуазного национализма. Дотерпев до вечера, я закрыл помещение и направился домой. Тамара была на дежурстве и дочку забрала с собой. Я съел оставленный ужин и начал считать минуты.

Как только окончательно стемнело, я вышел из дома и прогулялся по соседним дворам. Затем дошёл до гостиницы, рядом с которой нередко можно было встретить иностранцев – шведов, французов, китайцев, англичан – борцов за права мирового пролетариата. Книжный магазин был закрыт. В небольшом сквере около него сидели парочки. Вдоль гастронома, имевшего в нашем районе прозвище «Шланг», следовали дружинники с красными повязками на руках. Спокойный московский вечер, в нём не находилось место дьявольщине. И только у меня в голове крутились мысли о доппельгангерах, зеркалах и древнееврейских ритуалах.

Ближе к полуночи я пошёл к подвалу. Единственное оконце, как меня и просили, было плотно занавешено. Но мне показалось, что сквозь портьеру просачивается свет. Я спустился и условленным способом постучал в дверь. Мне скоро открыли. Имевший взволнованный вид Лейпунский пропустил меня внутрь и задвинул засов. В мастерской было сумрачно и душно, колыхались огоньки на расставленных по полкам свечах. Роберт – совершенно голый – лежал на двух сдвинутых столах, застеленных одеялом. Его ноги были туго перевязаны. Несколько витков верёвки прижимали тело и руки к столешнице. Изо рта торчал кляп – я распознал в нём мою скомканную верхонку. Роберт одурело вращал глазами, затем увидел меня и обмяк, будто ему всё стало ясно. На табурете в углу я заметил Голубчика. Похоже бывшему раввину было нехорошо, он откинулся к стене и тяжело дышал.

– Он ударил Арона тростью, – хрипло пояснил Лейпунский. – Ничего, кажется мы справились.

Я прошёлся по мастерской, стараясь не глядеть на Роберта. Остановился около зеркала.

– Сколько у нас времени?

– Вообще-то времени хватает, – ответил Голубчик. – До рассвета… Но лучше сделать всё побыстрее, пока нам не помешали.

– Нам могут помешать?

– Кто знает… – Отдышавшись, Голубчик поднялся. – Итак, возьмите смолу – вон там, на полке. А вы, Лев Борисович, доставайте шофар. Трубите, как я вас учил – не громко.