Книга Мой найдёныш, страница 51 – Лена Тулинова

Яремий Налим проснулся в сенях в обнимку с кадкой воды. В руке ковшик, голова мокрым-мокра, зато в глотке свежо, хорошо. Староста всхрапнул спросонья, встряхнул седой кудлатой головой и поднялся на ноги. Из избы слышались приглушённые голоса.

Заглянул, а за столом сидят старостиха да кузнец, чаёвничают. Судя по запаху, не травяником здешним, а самым настоящим, хорошим, чаем.

— О, гляди-ка, очнулся, — сказала жена незлобно.

— А?

— Очнулся, говорю!

Староста подошёл к столу, сел на заглавное место на лавку, принял от супруги кружку с чаем, взахлёб стал пить, обжигая губы. Затем спросил Силу:

— Как там этот?

— Стоит, смердит, — буркнул кузнец, — жрать просит. Думал я, солнце-то его, как упыря, сгубит. Ан нет! Детишки в него камнями надумали швырять — отогнал. Неровён час, сорвётся с жердины... Что делать-то будем с им?

Яремий только пожал плечами. Для начала ему хотелось ничего не делать. А ещё лучше, чтобы вчерашнего дня вовсе не было! Но так не бывает, поэтому староста выбрал первое на сегодня дело:

— Чего бы поесть?

На завтрак у его хозяюшки нашлись и запеканка с творогом, да с малиновым вареньем этого года, и толстобокие оладушки, и ватрушки пышные, с изюмом, и извечный овсяный кисель, в который для вкуса добавлена была заморская пряность — корица.

Но не успел Яремий отведать всего этого утреннего изобилия, не успел и кузнец проглотить первую оладушку, щедро обмакнутую в сметану, как в избу старостину постучали.

Вошёл Калентий Нося, а с ним какой-то путник, крепко пахнущий человеческим да лошадиным потом.

— Вот привёл, — сказал Нося, указывая на гостя. — Искал тут, кого спросить…

— По добру ли, по здорову ли, батюшка управитель? — с мягким южным акцентом спросил путник.

Староста кивнул гостю. Старомодно тот говорил, но вежливо: Яремию понравилось.

— Жена, покажи человеку, где умыться с дороги, да сажай за стол, — велел он со вздохом и, дождавшись, когда старостиха выведет гостя в сени, спросил у Калентия:

— Ушли-то?

— В дому никого, — ответил Нося. — Авось ушли.

И с сомнением в голосе добавил:

— Похоже, лечили они там кого-то. Бинты окровавленные валяются, посуда немытая от зелий ихних колдовских. Но — пусто, никого-то нет. Видать, всё ж Дубравники подались, хвалаСвятобабкам.

— Хорошо, если так, — сказал Яремий. — А что лечили, то ничего удивительного, на то и целительницы.

Но Калентий положил на стол пулю.

— Видать, Воля ранил кого-то, — сказал он.

— Чтоб меня Беловласт молнией поразил, — подивился кузнец, — неужто в баб стрелял, подлец? Хорошо хоть, что вчера вечером ружья при нём уж не было. Мало ли?

Староста взмолился разом ко всем Пятидесяти, ко всему сонму богов, не перечисляя поимённо, а просто прося, чтобы ничего плохого с ними не произошло. И с ним, и с семьёй, и со всем селом, и с Травинкой милой да дочкой её непутёвой.

— Вот ведь он дурень, — вздохнул Яремий, помолившись краткую минуточку. — Ну, ушли — и хорошо, если ушли! Иди, Калентий, благодарствуй тебе Милолада и остальные боги!

И, дождавшись, когда Нося уйдёт, вздохнул:

— Ушли, значит…

— Кто ушёл? — спросил гость, возвращаясь из сенцов к трапезе.

Выглядел он чудно. Долгополое белое южное платье, а под ним в разрезьях — узкие срамные штаны. Серого цвета, будто грязью крашены. Голова на южный же манер обмотана тряпкой, лицо смуглое, бородёнка шутейная, в одну прядку толщиной. Глаза же светлые, словно у северян или у железников, серые с желтоватыми крапинами. Молодой — не старше того ж Калентия, коему, как помнилось старосте, нынче двадцать второй год пошёл. Странная наружность: вроде как и располагает к себе, и в то ж время отталкивает.