Книга Ты похищена пришельцем!, страница 12 – Элисса Тир

Она снова протянула руки за ребенком. На этот раз Варя не сопротивлялась. Отдала. Силы кончились.

Она прошла в спальню, не включая свет. Упала на кровать лицом в подушку, еще пахнущую ее вчерашними слезами. Теперь она не плакала. Внутри была пустота, больше похожая на шок. Она сжимала и разжимала кулаки, пытаясь вернуть ощущение — тепло его груди под щекой, мягкость его губ, упругость мха в звездной комнате.

Это было реально. Это БЫЛО реально.

Но стук посуды на кухне (Галина Петровна, видимо, решила «навести порядок» с максимальным грохотом) и приглушенный голос Игоря за стеной, говорившего по телефону («Да, мать… нет, не знаю… наверное, к специалисту…») возвращали ее с небес на землю. На эту самую, твердую, неумолимую землю.

Ночь была самой долгой в ее жизни. Саша просыпался трижды. Каждый раз, когда Варя брала его на руки, кормила в темноте, глядя на его личико в свете ночника, ее переполняло дикое противоречие. Любовь к этому маленькому существу, зависимому от нее полностью. И острая, режущая тоска по тому другому миру, по тишине и покою, где ее тело не ныло от усталости, а душа не была изодрана в клочья.

Она думала об Аррионе. О его спокойных золотых глазах. О том, как он сказал: «Позови меня».

«А что, если это был сон? Галлюцинация от переутомления?— шептал логичный, земной голос в голове. — Ты же видела, как они на тебя смотрят. Ты хочешь, чтобы тебя окончательно сочли ненормальной?»

Но тогда как объяснить пропавший тапочек? Она вернулась босиком. Он остался там, на траве. Она вспомнила это. А они его не видели? Или не захотели видеть?

Под утро, когда за окном посветлело, а Саша наконец уснул, Варя осторожно встала и на цыпочках вышла в прихожую. Куртка Игоря висела на крючке. Она сунула руку в карман. Там лежали его ключи. И больше ничего. Никаких следов опалового мха, синих лепестков. Ничего.

Она прислонилась лбом к холодной двери. Отчаяние, знакомое и липкое, снова поползло из желудка к горлу.

А потом, сквозь отчаяние, пробился другой образ. Его лицо, склонившееся к ней. Его слова: «Твоя печаль была такой яркой во тьме».

Она закрыла глаза. И очень тихо, так, чтобы не услышали даже стены, прошептала:

— Я здесь.

Ничего не произошло. Ни вспышки света, ни тихого гула. Только скрип кровати в соседней комнате: Галина Петровна ворочалась.

Варя медленно выдохнула. Что она ожидала? Что он материализуется тут же, на полке для обуви?

Она вернулась в постель, прижалась спиной к спящему Игорю, который храпел, отворачиваясь от нее. Между ними лежал целый океан, и она чувствовала себя на дне, в полной, беспросветной темноте.

Но в этой темноте теперь теплилась искра. Крошечная, слабая, но своя. Тайна. Ее тайна. И с этой мыслью, горькой и странно утешительной, она вернулась в кровать и наконец провалилась в короткий, тревожный сон, где серебристые травы шелестели под куполом, а золотые глаза смотрели на нее из каждой тени.

Давление не ослабевало. Оно кристаллизовалось, превратившись в плотную, невидимую скорлупу вокруг Вари. Игорь и Галина Петровна больше не кричали. Они разговаривали «о ней», но не «с ней». Их диалоги были похожи на сводки с фронта, который она сама и представляла.

«Она сегодня опять тарелку разбила. Руки дрожат, наверное».