Книга Евсения, страница 22 – Елена Саринова

— Кого? — тут же отстранилась от меня Любоня и я только сейчас заметила на черной головке подруги, сползший к уху венок из одуванов. И где она их насобирать то смогла? Ведь отцветают уже.

— Кого? — настойчиво повторила я свой вопрос. — Любоня, ты жениха своего любишь?

— Я его… уважаю, — потупив очи, поправила девушка сползший венок.

— Уважаешь?.. И откуда словото такое взяла?

— От отца. Он сказал, что Ольбега надо уважать за то, что он много достиг. И держит себя, как граф. И никому не дозволяет собой помыкать. И я за ним буду, как за каменной оградой.

Вот это то и угнетает, подружка дорогая:

— Значит, как за каменной оградой? А с другой стороны той ограды — все остальные. Кроме…

— Кроме… — эхом выдохнула Любоня. — Евся, я…

— А я тебя, Евся, обыскался! Вот оно вам, наше здрасьте! — пред нами, колыхая на ветру просторной, не по плечу, рубахой, лыбился во всю щербатую ширь Осьмуша. С румяным пирожком в зажатой ручонке — сразу видно, кто ему нужное направление задал:

— И какого лешего я тебе, вдруг, понадобилась? — с явной досадой, но, все ж, удивилась я.

— Да не лешим его кличут, — иронично скривился малец. — И от него тебе письмецо. Он меня у дядьки Кащея словил и тут же на коне его карандашом наскреб. И еще мне пол меденя обещал за услугу.

— Да кто ж? — дуэтом вылупили мы глаза на конопатого интригана.

— Да Лех! — в ответ выдал он. — Кого ж еще ты самого лицезреть отказалась? Так что, теперь, получи и распишись.

— Я тебе сейчас на заднице твоей тощей крапивой распишусь, — с угрозой поднялась я с бревна, — письмоносец весевой.

— А ну, давай! — козликом отпрыгнул вышеименованный, и принял геройскую позу. — Лех мне еще пол меденя обещал, если я от тебя люлей наполучаю. Только шибче крапиву прикладывай. Чтоб у меня того… доказательства были.

— Ему предъявить? — хихикнула сбоку от меня Любоня, а потом ухватилась за мое запястье. — Евсь, давай глянем, что он там наскреб? Интересно же.

— Интересно? — окрысилась я попутно еще и на подружку. — Да он меня достал, как дятел стреху своими выкрутасами. Да я его и видать и слыхать уже не в мочь.

— Ну, пожа-луйста. Ну, токмо, ради меня. Ведь, страсть, как интересно.

— Тебе интересно?.. Вот сама и читай тогда его дурные каракули, — бухнулась я обратно на свое сиденье, оставив, однако ж, в поле зрения вмиг оживившуюся парочку.

Осьмуша, шустро выудив из-за пазухи, маленький цветной квадрат, нырнул под березку (видно, ему за ответ еще чего-то наобещали), а Любоня, так же шустро вернулась ко мне, на бревно:

— Только, чёй-то, я не пойму, — возникла, вдруг, с ее стороны заминка. — Здесь не письмо, а етикетка какая-то… Вино«Улыбка Зилы». Специально для… Евся…

— Это он, наверное, хочет, чтоб я ему теперь все время улыбалась. Шифрованное, видать, письмо, — сердито буркнула я, демонстративно отвернувшись в сторону.

— Так ты, переверни бумажку то! — подал из-под засадной березы голос письмоносец, и снова там затаился.

— О-о, точно… Угу. Читаю… Евсения! — торжественно продекларировала Любоня и вновь, надолго замолчала. — Евсь, я, чёй-то, опять ничего не пойму, чего он тут понаписал. Какие-то слова странные.

— Ничем помочь не могу.

— Угу, — вздохнула подружка, но, решила не сдаваться. Видно, любопытство — их кровная черта. — Ежевика… еже-виты… О! Ежели ты! Ежели ты и да-льше бу-дить меня… Ты его что, будишь?