Книга Попаданка. Комедия с бытовым огоньком, страница 45 – Елена Саринова

Я стояла на самом краю параллельно пришвартованного к берегу длинного корабля — его дощатой палубе, с когда-то гладко срезанными под самый корень бортами. И как эти доски под ногами не сгнили до сей поры? И какой черт меня сюда, по убогому перекидному мостику через воду понес?..

За спиной мрачно взывала к небесам косыми обгорелыми сваями бывшая «Пристань Верховцы», а ныне бывшее трагическое кострище. Смотреть на него с точки зрения хозяйственника и дельца… было сложно сейчас. Именно здесь совершенно некстати проснулся внутри дурной творческий потенциал. Со всей детской ранимостью и фантанирующей воображением душой… Бр-р-р. Как хорошо, что есть Степан Борисович Костров!

— Так там же, в Нижнем Новгороде, — стоя рядом, продолжил вещать мне именно он. — по берегам этой Стрелки, у самой ее макушки вливается в Волгу немалая разливом Ока. А у нас тут наоборот от судоходной Исконы отделяется скромненько Ручка. На многие вёрсты в обе стороны и место, и глубина, и скорость течения для пристани — самое наилучшее то…

Ага. А еще тут красиво солнечно и странно вольно сейчас. Стрекозы, треща крыльями, мелькают над самой водой. Кувшинки тихо качаются у зарослей камыша под западным ветром.

А на дальнем берегу, где-то там, за лесной полосой, раскинулись золотые поспевающие поля. И лентой среди них бежит губернский ровненький тракт. А если взмыть птицей под облака, то место это, уверена, напомнит собой широкое дерево с длинной дочерью-ветвью, где ствол — Искона, несущая на своих водах суда, а родная ветвь ее — скромная Ручка…

— Я думаю… кх-ху, — произнесла и прищурилась вверх. — думаю, на новое здание пристани надо будет повесить памятную табличку.

— Какую? — удивленно уточнил Степан Борисович Костров.

— 'Здесь, на этом месте, погиб, исполняя служебный долг, Демид… Какое у последнего здешнего сторожа было отчество и фамилия?

— Полуяныч, — дрогнувшим голосом произнесли рядом со мной. — А фамилия у него, как и у всей коренной половины села, «Верховцев» была. По традиции.

— Ага, — не выдавая изумления, весомо кивнула я строго перед собой. — Значит, «… погиб в октябре 1917-го года в схватке с бандитами, исполняя свой служебный долг, крестьянин, Демид Полуянович Верховцев».

Высокая тень моего управляющего на воде непроизвольно криво переступила с ноги на ногу и почесала подбородок рукой:

— Значит думаете, что так… Идея, госпожа… подобающая вашему роду. Но, как же запрет от властей?

— На разглашение подробности той самой ночи? — оп-па! А теперь вспыхнул праведным гневом и заискрился во мне руководитель-делец. — А я, как и остальные, клятв ни письменных, ни устных им не давала. И вообще, одно дело запугивать простой люд, а другое — имеющих статус и власть. Есть, конечно, власть гораздо выше меня, но за утрату в одну ночь троих человек, один из который мой отец, барон и хозяин этих земель, никто никаких пояснений, извинений и компенсаций не дал. Так что и я оставляю за собой право на правду.

Последнее слово вышло пафосным, улетев внезапно в фальцет. И именно им, собрав с воды всю возможную громкость, я, кажется, напугала Ганну. Ребенок в это время, сидя в траве, самозабвенно плел из желтых кувшинок венок. Цветы Ганне, скинув сапоги и закатав штаны, собрал, несомненно, Мирон. А теперь и он и девочка внезапно застыли, глядя в нашу сторону из травы…