Онлайн книга «Дочь княжеская. Книга 4»
|
Но веки поднять удалось, и удалось увидеть того, кто не выпускал руку, кто сидел рядом, забыв обо всём, и держал, переливая свою силу в истерзанноеболью тело. Губы сами выдохнули имя: — сЧай… Ответ скорее угадался, чем был услышан, — в ушах зашумело. «Ша доми». Но разум дорисовал ответу голос, знакомый, родной до боли хрипловатый голос, и так хотелось выдохнуть в ответ: «Не бросай меня!», но трудно было понять, получилось или нет. Боль снова накатила лавиной, но до начала очередной вечности ко лбу, покрытому испариной, прикоснулись губы, мягко и нежно, и только память об этом касании позволила пережить приступ. И снова скользила по призрачным волнам брошенная солнцем кровавая дорожка. Качалась лодка на пенных гребнях, и стоило сделать шаг, всего лишь шаг — опуститься на скамью, вытянуть уставшие ноги, и боль исчезнет, исчезнет мука, исчезнет всё. — Не смей, — шептали в уши, в разум, в сердце чьи-то сердитые голоса. — Ты — княжна. Ты — маг Жизни! Не смей сдаваться! Но как же больно, кто бы знал, как больно! Сил никаких терпеть… никаких сил. — Есть силы, — спорили с очевидным всё те же самые голоса. — Есть силы! Не смей сдаваться. Держись! Лодку размывали пряди тумана, жаркий ветер срывал их с волн и бросал лицо, обдавая пылающим жаром, и слёзы высыхали, не успев пролиться, и боль терзала всё так же страшно, но как-то добрее, что ли. Kто-нибудь знает словосочетание «добрая боль»? Когда вечность окончилась, боль умерило до терпимого предела. Веки поднялись сами. Резной потолок высоко-высоко, лепнина по краям, картина… прямо на потолке картина, облака и боевой единорог со всадником, копьё всадника окутано синим колдовским огнём, синие волосы летят за спиной и плащ вздулся, словно крылья… Принц… на белом… коне… И смешно, и тревожно, и странно. А на руке какая-то тяжесть. Не угроза, но что-то. сЧай… устал, посунулся вперёд, уронил голову и уснул, и рука упала вдоль, а ведь держал до последнего, держал. И откуда пришло знание, что держал он так не один день и не одну ночь Каких трудов стоило сдвинуть тяжёлую как колода кисть! Таких, что снова оживилась грызущая тело боль. Но Хрийз всё-таки сумела приподнять ладонь и коснуться пальцами, и сЧай тут же вскинулся, вглядываясь в её лицо с тревогой и болью. — ?… а… — губы не слушались, язык тоже, но сЧай понял сам и ответил: — Алая Цитадель разрушена, ша доми. Её больше нет. И остаток сил ушёл на злую улыбку: я сделалаэто. Мы — сделали это! Алой Цитадели больше нет. Вечность сменялась вечностью, но проблески ясного сознания между беспамятствами стали дольше и, как бы выразиться, качественнее, что ли. Боль в такие моменты утихала, немного, но хватало и этого. Прилетал Яшка, ходил по постели, ластился, перебирал клювом волосы, и почти удавалось не вспоминать, что в том клюве — зубищи неумершего. Пришла Ель. Хрийз смотрела в лицо своей младшей и не узнавала: уж очень сильно Ель изменилась за прошедшее время. Стала старше, собраннее. Строже. Теперь она заплетала свои волосы в две толстых косы, в знак того, что вышла замуж и теперь не одна. Когда-то давно Млада объясняла неопытной девочке-попаданке эту символику — одна коса у девицы, две у замужней, три и больше — по числу рождённых детей. «Тогда почему у Хафизы Малкиничны четыре косы, а детей нет?» — любопытно спросила Хрийз тогда, на что получила логичный ответ: «потому что либо дети умерли во младенчестве (так ли это, доподлинно никто не знал, даже того, рожала ли Хафиза вообще хотя бы один раз), либо с магией связано, либо просто ей так нравится…» В нынешние времена обычаи уже не блюли так строго, как раньше… |