Книга Дочь княжеская. Книга 1, страница 79 – Наталья Чернышева

Он сделал над собой усилие и положил ладонь мне на руку, что теплом солнечным стало его касание, и так сказал ещё:

— Не бойся. Делай, что должно, без страха, и по моему слову пусть будет.

И я выпила его боль, и провела на Грань, и отпустила душу его с миром для нового рождения, а для себя поклялась исполнить пожелания Заряна Чёрного, стать истинным ветром смерти для желтоволосых, чтобы не ведали они покоя ни днём, ни ночью, а страх бы им глаза застил и выедал сердца.

Спала я мало потом, но глубоко и без снов, и поднялась легко, а доктор сТруви сказал, что добровольная жертва отдаёт во стократ больше силы, чем насильная, и потому ценится во все времена высоко, и никогда нельзя прерывать жизнь насильно, кроме как в бою, когда выбора нет. Но бой — другое дело, совсем другое, и сравнивать незачем.

И я пошла гулять к морю, долго сидела на камнях, подставляя лицо солнцу, впитывая всей кожей весеннее тепло. По небу бежали облачка, и иногда они солнце закрывали, и обжигало тогда холодом, как на лютом морозе зимой. Раньше я чувствовала солнце не так…

А за камнями кто-то плакал, навзрыд, как дитя малое. Я сомлела на солнце, не сразу плач распознала, но когда распознала, то пошла посмотреть, и почему-то казалось мне, что ребёнок потерялся и плачет, хотя как можно потеряться на закрытом от чужих, зачарованном берегу?..

Я подошла тихонько, чтобы не спугнуть, и увидела всё того желтоволосого. Он собрал ту рыбу, что я тогда растерзала, как-то добыл огонь и приготовил её себе на обед, частью съел, часть осталась в остывших углях. А теперь плакал, скорчившись на песке, намытом морем между большими камнями, что кистирук сжимались у него в кулаки, загребая песок, и страдал он почти так, как я тогда перед ним.

Мне бы уйти, и пусть плачет, но нехорошо бы, не по-человечески вышло бы. Я подошла и села рядом на камень, обхватив коленки руками, и так сидела, пока он меня не узнал рядом с собой. Тогда сел, раненая гордость, смотрел недоверчиво и настороженно, что смеяться буду или как-то ещё злобу окажу. А лицо у него сталось от слёз совсем другое, что видела теперь, он сам мальчишка, ненамного старше меня. Может, одиннадцать лет ему минуло, а может, и десять… (помним, что имперские десять — это наши восемнадцать! — прим. автора).

А не было злобы, и я стала тихо рассказывать. Про Светозарный, про то, как держали мы город и не удержали его, и как спасались, и про Жданку рассказала тоже, и про дорогу к перевалу, и про жизнь нашу в Дармицком госпитале, и как мы доктора сТруви поймали и что потребовали от него, а он отказывался, пока княгиня светлая не уговорила его. И Заряна тоже вспомнила, и соплеменников желтоволосового вспомнила, как их страхом корёжило и что мне с ними делать пришлось. А до завершения метаморфоза ещё двадцать дней, и это значит, что ещё девятерых выпить придётся, а и выдержать сил уже нет, но надо.

Он всё это выслушал молча, и услышал, я видела. А потом сам заговорил. Хорошо говорил по-нашему, но смешно звук 'р' раскатывал, как камни в горной речке…

Имя ему было Эрмарш Тахмир, и он пошёл на войну, чтобы смыть позор со своей семьи, а позором покрыл весь род его брат старший, а и почему так сталось, про то желтоволосый не рассказал. Брата и детей его забрали служить Опоре, и младших тоже, а сам он пошёл сражаться.