Книга Власть кошмара и дар покоя, страница 15 – Диана Эванс

Но самое сильное табу витало вокруг спирального спуска, который, как она догадывалась, вёл в самое сердце замка. Подойдя к тому месту, где должен был быть вход, она не ощутила запрета, а скорее мольбу. Волну такой первобытной, ничем не прикрытой уязвимости, что её физически отбросило. Он не просто скрывал это место, он умолял не видеть его полностью обнажённым, лишённым даже намёка на форму, чистую, нефильтрованную агонию.

Вернувшись в свои покои, Илэйн прислонилась к стене, чувствуя под ладонью её тёплую, ровную пульсацию. Он создал для неё этот улей, эту искусственную безопасность, этот пузырь в сердце своего безумия. Каждый запретный коридор, каждая зашитая рана на теле замка были не проявлением власти, а актом отчаянной заботы. Он, сам будучи воплощённым хаосом, пытался оградить её от самых тёмных уголков своей души.

Она закрыла глаза. Он был прав, она не была готова увидеть всё. Но теперь она понимала: её тюрьма была самой роскошной из когда-либо созданных клеток, выстроенной из страха тюремщика причинить боль своей пленнице. И это осознание делало её невольницей добровольной. Она оставалась не потому, что была пленницей, а потому, что его боль стала её болью, а его попытки защитить её самым искренним признанием, на которое он был способен.

Время в замке текло иначе, не подчиняясь смене дня и ночи. Оно измерялось ритмом их странных встреч, от болезненных сеансов «дегустации» до тихих бесед в комнате с искусственным небом. Илэйн уже не просто изучала Сомнуса. Она училась существовать с ним в одном ритме, как два музыканта, исполняющих сложную, меланхоличную симфонию.

Однажды они сидели в её кабинете. Вернее, сидела она, расположившись на полу, прислонившись спиной к тёплой стене. Он был своим обычным «рассеянным» присутствием, наполняющим комнату лёгкой дрожью воздуха.

— Сегодня… тихо, — заметила Илэйн, прислушиваясь к гулу замка. — Город спит спокойно?

— Относительно, — прозвучал его голос, и в нём слышалась усталая удовлетворённость. — Их страхи сегодня… мелкие, бытовые. Боязнь опоздать, страх неодобрения, тревога о завтрашнем дне. После того, что мы с тобой фильтруем, это… почти что лекарство.

Он говорил «мы». Илэйн заметила это. Раньше он говорил «ты» или «я». Теперь «мы». Это маленькое слово грело её изнутри сильнее, чем любое пламя.

— Мне жаль, — неожиданно сказала она.

В воздухе повисло удивлённое молчание.

— Сожалеешь? О чём?

— О том, что ты не можешь видеть солнце, — объяснила она, глядя в пустоту, где концентрировалось его присутствие. — Или чувствовать дождь на коже или есть яблоки.

Он засмеялся. Звук был странным, многоголосым, похожим на перезвон хрустальных колокольчиков, смешанный со скрипом старого дерева. Но это был смех. Настоящий.

— Я не помню, каково это иметь кожу, Илэйн, — сказал он, и в его тоне не было горечи, лишь лёгкая ирония. — Мои ощущения… иные. Я чувствую вибрации страха, вкус отчаяния, текстуру кошмаров. А тишина, которую ты мне даришь… она для меня слаще любого твоего яблока.

Он помолчал, а затем одно из его щупалец, тонкое и полупрозрачное, выплыло из тени и коснулось её волос.

— И твои волосы, — продолжил он, и его голос притих, стал задумчивым, — для меня пахнут не шампунем. Они пахнут… покоем.