Книга Развод. Пусть горят мосты, страница 104 – Стася Бестужева

Иногда нужно проиграть битву, чтобы выиграть войну. Иногда нужно отступить, чтобы найти новые силы и новые способы атаки.

Пусть горят мосты в прошлое. Из их пепла я построю новую дорогу… дорогу домой, к моим детям. И на этот раз никто не сможет мнепомешать.

Мамина двухкомнатная квартира в старом доме встречает меня тишиной и запахом свежезаваренного чая. Ирина Александровна открывает дверь еще до того, как я успеваю позвонить — видимо, ждала у окна, высматривая мою машину.

— Доченька, — говорит она просто, обнимая меня на пороге.

И я сдаюсь. Вся сила, которую держала последние недели, вся показная уверенность рассыпается в прах от этого простого слова, от знакомого запаха маминых духов, от тепла ее объятий. Плачу в ее плечо, как маленькая девочка, которой больно и страшно, и которая прибежала домой за утешением.

— Ну что же он наделал, — шепчет мама, поглаживая меня по волосам. — Что же этот подлец наделал с моей девочкой.

Никаких вопросов о том, может ли я быть неправа, никаких попыток найти оправдание Павлу. Только безусловная поддержка матери, которая видит боль своего ребенка.

Помогает мне занести чемоданы, усаживает на диване, укутывает пледом, как в детстве, когда я болела. Приносит чай с медом и лимоном — универсальное мамино лекарство от всех бед.

— Рассказывай, — говорит она, устраиваясь рядом. — Все, с самого начала.

И я рассказываю. О т подделанных документах, о ложных свидетелях, о судебном решении, которое лишило меня права жить с собственными детьми. О Веронике, которая сегодня входит в мой дом как полноправная хозяйка.

Мама слушает молча, только иногда качает головой или тихо охает. Когда заканчиваю рассказ, она долго сидит, переваривая услышанное.

— Я дура, — говорит она наконец. — Старая, слепая дура.

— Мам, при чем здесь ты...

— При том, что должна была видеть, какой он на самом деле, — перебивает она с горечью. — Все эти годы я думала, что он просто... амбициозный. Что так положено успешным мужчинам — быть немного высокомерными, немного эгоистичными. Оказывается, он просто садист.

Слово звучит резко в уютной тишине маминой квартиры, но точно описывает то, во что превратился человек, которого я когда-то любила.

— Что он делает с детьми сейчас? — спрашиваю, хотя боюсь услышать ответ. — Как они там без меня?

— Не знаю, — честно отвечает мама. — Но мы это выясним. И вернем их. Обязательно вернем.

Ее уверенность придает мне силы. Впервые за дни я чувствую, что не одна в этой битве. У меня есть тыл, есть человек, который верит в менябезоговорочно.

* * *

Следующие дни проходят в тумане отчаяния. Сплю по четырнадцать часов в сутки, просыпаюсь разбитой и опустошенной. Мама не требует от меня активности, не подгоняет, не читает лекции о том, что нужно "взять себя в руки". Просто заботится — готовит еду, которую я почти не ем, стирает мою одежду, тихо ходит по квартире, чтобы не потревожить мой сон.

На третий день звонит телефон. Максим.

— Как ты? — спрашивает он, и в его голосе столько искренней заботы, что глаза снова наполняются слезами.

— Плохо, — отвечаю честно. — Очень плохо, Максим. Не знаю, что делать дальше.

— Могу я приехать? Есть кое-что важное, что ты должна знать.

Соглашаюсь, хотя не уверена, что готова к новым потрясениям. Но через час, когда Максим стоит в дверях с коробкой печенья для мамы и серьезным выражением лица, понимаю — он привез не просто новости. Он привез надежду.